Чтение онлайн

«1) оба представителя будут советовать королю вернуться в свой дворец, «как скоро исчезнет всякое сомнение в его безопасности»;

2) министры… будут назначены по свободному выбору Коджона;

3) общее число японских жандармов никогда не должно превышать 200 человек для охраны японской телеграфной линии между Сеулом и Фусаном;

4) японские войска могут быть расположены в составе двух рот – Сеуле, в Фусане и Генсане по одной, численность каждой роты не должна превышать 200 человек. Россия может также содержать стражу, не превышающую количества японских войск в тех же местностях» [311] .

После переезда Коджона в русскую миссию король смог почувствовать себя в безопасности. Кроме того, это был его первый близкий контакт с русскими войсками, и судя по всему они произвели на него на корейского монарха благоприятное впечатление. Дважды поблагодарив матросов, Коджон отпустил десант и был в восхищении от молодцеватого вида людей, от их выправки. Тогда же он выразил А.Н.Шпейеру свое желание, чтобы русские взялись за обучение и организацию корейской армии. Уже 14 февраля 1896 г. Коджон просил А.Н.Шпейера и К.И.Вебера передать русскому правительству просьбу «поддержать первые шаги, делаемые им… на пути тесного сближения Кореи с Россией»… Он хотел бы «образовать у себя надежный и хорошо обученный корпус войск численностью на первое время до 3000 человек» [312] .

«Почти немедленно после этого разговора А.Н.Шпейер телеграфировал русскому посланнику в Японии М.А.Хитрово: «Король просит ходатайствовать о назначении русского советника и инструкторов в корейскую армию». Но 26 февраля 1896 г. министр иностранных дел А.Б.Лобанов-Ростовский сообщил М.А.Хитрово: «Передайте Шпейеру, что мы готовы преподать советы королю, но в виду настоящего тревожного положения вещей находим преждевременным возбуждать вопрос об официальных советниках и военных инструкторах» [313] .

В своей книге «История корейско-русских отношений в конце XIX в.» корейский историк Ким Ен-Су приводит некоторые архивные документы в их полном тексте. Вот выдержка из донесения российского поверенного в делах в Сеуле А.Н.Шпейера министру иностранных дел

А.Б.Лобанову-Ростовскому от 30 января 1896 г.:

«… Мирный переворот, произведенный королем при нравственной поддержке императорской миссии, можно считать, таким образом, безусловно и благополучно удавшимся. Народ вне себя от радости и восторга и требует, чтобы ему доставлен был случай видеть короля и выразить ему свои чувства преданности и почтения, но, к несчастью, отрадная картина эта легко может омрачиться серьезными недоразумениями с японцами. Недоразумения эти могут быть вызваны самым незначительным происшествием и при царствующем в столице возбуждении умов предотвратить их также трудно, как и предугадать их возникновение» [314] .

В русской миссии король прожил почти целый год. Российская поддержка позволила отстранить от власти японцев, вместо японского в Корее утвердилось русское влияние: был учрежден Государственный совет по образцу российского Государственного совета. В Сеуле открыли русскую школу.

А Вебера отозвали в Петербург. И это оказалось концом его яркой карьеры на Дальнем Востоке. Лишь в 1902 г. он снова оказался в Корее в качестве чрезвычайного посланника, чтобы вручить Коджону, уже ставшему императором, орден св. Андрея Первозванного в связи с сорокалетием его правления.

И Вебер, и Шпейер остаются в истории как посолы нашего расширения на Восток, как инициаторы сближения с великими, но в тот момент слабыми нациями у Тихого океана. Мощное продвижение в эту часть Света Англии, Германии, Америки и России, политика самих дальневосточных наций способствовали нарастанию острых противоречий в регионе. Но такие люди, как Карл Иванович Вебер и Алексей Николаевич Шпейер, были воплощением новых мощных трансграничных и кросс-культурных влияний и взаимодействий. Благодаря таким, как они, начиналась эпоха глобализации.

…Поражение России в войне с Японией в 1904–1905 гг. означало конец ее влиянию в Корее. С 1905 г. Корея стала японским протекторатом, а с 1910 г. – колонией Японской империи [315] .

О дальнейшей судьбе Карла Вебера информации практически нет. Вернувшись в Россию, он продолжал служить и заниматься научной деятельностью. Но дата и место его смерти неизвестны.

Но это вовсе не означало ослабления интереса к дальневосточным делам. В Петербурге на самом высоком уровне следили за политическим и военным положением в регионе. Активными участниками формирования российского курса были великий князь Алексей Александрович, министр финансов С.Ю.Витте, военный министр А.Н.Куропаткин, министр иностранных дел В.Н.Ламздорф, министр внутренних дел В.К.Плеве, контр-адмирал А.М.Абаза. Все они приняли участие в одном из ключевых совещаний по корейским делам, которое проводил император Николай II 8 апреля 1903 г. [316]

Более того, с этой точки зрения начинает оцениваться европейская политика. Так, окружение российского императора считало необходимым заключение континентального политического соглашения между Россией и Германией для своего закрепления на Дальнем Востоке. Тогда бы Россия могла: 1) создать на Дальнем Востоке колониальную армию, не увеличивая имперских расходов на вооружения; 2) иметь все экономические выгоды от большей обеспеченности там русских интересов; 3) действовать на Востоке по соглашению с западными соседями; 4) самостоятельно создать благодаря этому выгодные и серьезные соглашения с восточными народами. А Германия могла бы: 1) свести до минимума риск всех европейских политических недоразумений; 2) усилиться на море военным флотом, что дало бы ей возможность обеспечить свой торговый флот и сообщения с колониями; 3) избавиться от тревожной перспективы постоянного возрастания военного бюджета, что очень важно для соображения внутренней политики, в особенности в виду социалистического движения; 4) обеспечить своей обрабатывающей промышленности сбыт товаров в настоящем и развитие его в будущем [317] .

Все ощущали – Дальний Восток будет оставаться ареной международного противоборства.

Но не только на дипломатическом поприще проявили себя иностранцы в освоении Россией Дальнего Востока. И «по эту сторону» границы – в Даурии, Уссурийском крае, Приамурье, Приморье, на Сахалине многие немцы отдавали свои силы службе Российскому государству.

Так, с 1856 по 1897 гг. из восьми генерал-губернаторов Восточной Сибири, которые в середине XIX века отвечали за управление дальневосточными землями, двое были немецкого происхождения – генерал-адъютант, генерал-лейтенант П.А.Фредерикс (с 1875 по 1880 гг.) и генерал-адъютант, генерал от инфантерии барон А.Н.Корф (с 1884 по 1893 гг.). Из семи военных губернаторов Приамурской области трое – контр-адмирал А.Е.Краун (с 1871 по 1875 гг.), контр-адмирал Г.Ф.Эрдман (с 1875 по 1880 гг.) и военный инженер генерал-лейтенант П.Ф.Унтербергер (с 1880 по 1897 гг.) были немцами [318] . Свою страницу в историю края вписал и Николай Львович Гондатти, шталмейстер Двора его императорского величества с итальянскими корнями, занимавший пост губернатора с 1911 по 1917 гг. [319]

Из двоих военных губернаторов г. Владивостока один был немец – контр-адмирал А.Ф.Фельдгаузен с 1880 по 1887 гг. [320]

После проведенной административно-территориальной реформы генерал-губернаторами Приамурья были генерал-адъютант, генерал от инфантерии барон А.Н.Корф (1884–1893 гг.), инженер-генерал П.Ф.Унтербергер (1905 – 1910 гг.), начальником штаба Приморского военного округа в 1905–1909 гг. был В.Е.Флуг [321] . Из трех начальников острова Сахалин один был немцем – Андрей Иванович Гинце, генерал-майор (1884 – 1887 гг.). С 1916 по 1917 гг. губернатором Сахалинской области был действительный статский советник Федор Федорович фон Бунге [322] .

Нужно сказать, что с административной точки зрения край находился в ситуации постоянных реформ. Не устоялись внутренние границы отдельных внутрироссийских территорий, не прекращались поиски наиболее адекватных форм управления этими огромными пространствами.

В целом региональное управление было в нашей стране относительно молодо. «Учреждение для управления губерний Всероссийской Империи» стало плодом деятельности Екатерины II. В 1775 г. она подписала этот документ, определивший новый характер взаимоотношений центральной власти и администрации на местах, меру ответственности «Центра и регионов», дало толчок для многочисленных последующих видоизменений управленческих структур на уровне губерний.