Чтение онлайн

Однако наряду с уверенностью, а вернее в противовес ей, чувствовался и страх.

В первый же день немецкого наступления начали распространяться пессимистические слухи: о перевороте во Франции, о нападении Италии на Францию, о прорыве линии Мажино, о полном уничтожении всех селений вокруг Льежа. Полиция и значительная часть населения были уверены, что подобные слухи распускаются намеренно агентами противника. Уже 10 мая в Куртре арестовали 12 человек “по подозрению в шпионаже и распространении ложных слухов”{132}. Народ стал выискивать сообщников врага - пятую колонну. Валонны (говорящая по-французски часть населения Бельгии) называли ее la cinquiиme colonne, фламандцы (говорящие по-голландски) - de vijfde kolom.

10 мая министр национальной обороны обратился по радио к населению с воззванием. Он призывал сообщать военным властям или полиции о “подозрительных личностях”, замеченных близ укреплений или других объектов военного значения. Предлагалось снять все радиоприемники, установленные на автомобилях. Население делало вывод, - очевидно, обнаружены вражеские агенты, получавшие таким путем инструкции. Новые правительственные предупреждения, объявленные на третий день войны, вызвали еще большую тревогу. Органы государственной безопасности сообщили, что немецкие парашютисты, переодетые в штатское платье и располагающие портативными радиопередатчиками, высадились “в нескольких пунктах бельгийской территории в целях [148] распространения ложных слухов и совершения диверсионных актов”. На следующий день власти объявили, что вражеские агенты совершили ряд нападений на полицию. “Нападавшие были одеты в светло-коричневую форму; на штампованных пуговицах - знак свастики; кроме того, на одежде имеются отличительные значки с буквами D. А. Р.”. Органы государственной безопасности требовали, чтобы вое плакаты, рекламирующие цикорий “Паша”, развешанные на телеграфных столбах или других местах, были удалены. При этом давалось следующее объяснение: “На обратной стороне указанных плакатов имеются рисунки, из которых противник может почерпнуть важную информацию по вопросам связи, сообщений и т. п.”

Да, немцы, как видно, продумали все! Ни одна мелочь не ускользнула от их внимания! Ведь плакаты были развешаны давным-давно, еще в мирное время, теперь же их приходилось срочно снимать, чтобы какой-нибудь парашютист не воспользовался ими в поисках дороги к ближайшему мосту или виадуку. Да и как можно распознать подобных парашютистов? Ведь они переодеты, как сообщило правительство 13 мая, в одежду рабочих, священников или бельгийских солдат; противник привлекает даже женщин к шпионажу и совершению диверсионных актов.

Особое волнение царило в первые дни войны в самой столице страны - Брюсселе; переполненный слухами и страхами, город гудел, как пчелиный улей. Сообщений о военных успехах не поступало. Хуже того, стало известно, что немцы захватили три важнейших моста через канал Альберта, к северо-западу от Льежа. Как это могло случиться? Ведь мосты могли простреливаться с фортов, расположенных вокруг Льежа! Разве эти форты выведены из строя? От этой мысли становилось не по себе. Может быть, Гитлер использует секретное оружие - отравляющие вещества и смертоносные лучи? А вдруг измена? Как знать? Тон официальных сводок был оптимистическим. “Наше положение улучшается с каждым часом”, - заявил король Леопольд 13 мая, однако народ знал, что войска, обороняющие страну, все время оттесняются. [149]

Уже 12 мая французский историк Марк Блош видел бельгийских дезертиров на дороге близ Шарлеруа{133}. В ту же ночь один из английских военных корреспондентов слышал, как бельгийский солдат стучал в дверь дома в Брюсселе, крича: “Это я, мать!”. “Он вернулся с фронта, который пришелся ему не по вкусу”{134}. Возможно, что количество дезертиров было не так велико, однако каждый из них вносил свою долю в рассказы о подавляющей силе немецкого наступления. С появлением первых потоков беженцев количество таких невеселых рассказов еще более увеличилось. В юго-восточной части Бельгии потоки беженцев запрудили дороги еще 10 мая. Железнодорожники и почтово-телеграфные служащие получили распоряжение об обязательной эвакуации до вступления войск противника; вслед за ними, уже по своей собственной инициативе, потянулись десятки, а потом и сотни тысяч остального гражданского населения. В западную часть Бельгии прибыло не менее полутора миллионов беженцев; они надеялись, что им удастся поехать дальше, во Францию, если обстановка этого потребует. То были люди, доведенные до отчаяния. Находясь под впечатлением пережитого, они рассказывали о тех мытарствах, которые претерпели сами от немцев или членов пятой колонны, или то, что слышали о страданиях других.

Можно себе представить ужас, охвативший этих людей, когда выяснилось, что дальнейшие пути бегства закрыты! В течение пяти дней французы не пропускали беженцев через свою границу. Когда разрешение было дано, время оказалось почтя полностью упущенным. Немецкие танковые дивизии, о действиях которых бельгийцы ничего не знали, уже приближались к Ла-Маншу. Дойдя до устья Соммы, немецкие мотомеханизированные соединения устремилась к северу. В последние десять дней мая из местного населения, беженцев и измотанных отступлением бельгийских, французских и английских солдат образовался человеческий водоворот, все более оттесняемый [150] немецкими войсками к побережью, в сторону единственного в данном районе парта - Дюнкерка.

Изменился ход войны, и это отравилось прежде всего на тех войсках, которые были введены из Франции в Бельгию для оказания помощи последней. Уверенно начав свое продвижение, эти войска уже в первые дни столкнулись с необходимостью отбивать сильные немецкие атаки. Через неделю после начала боевых действий тыловые коммуникации этих войск оказались перерезанными на юге наступлением немецких танковых войск, которого никто не предвидел. Войскам не оставалось ничего другого, как медленно откатываться назад, упорно сражаясь с врагом, захватившим инициативу в свои руки. Французские и английские солдаты чувствовали себя как бы среди иноземцев, в особенности на территории Фландрии, где они не понимали языка местного населения. Многие французские батальоны даже не имели топографических карт. Были случаи, когда батальоны встречались друг с другом, после того как их ошибочно натравляли по одной и той же дороге с разных сторон.

В органах контрразведки французских войск не имелось специальных отделов, способных обезвредить тех, кого подозревали в принадлежности к пятой колонне. В этих условиях оставался лишь один выход: быстро разделываться со всеми подозреваемыми в шпионаже и диверсиях. Говорили, что шпионы и диверсанты сбрасываются на парашютах с немецких самолетов. Рассказывали также об агентах, которые маскировались под беженцев и проходили таким путем через расположение войск. Между тем беженцев насчитывалось сотни тысяч; возникшая в связи с этим проблема, как выявлять шпионов, являлась неразрешимой. Французские войска были плохо информированы о последних событиях; если отдельные известия и доходили до них, то в виде рассказав о деятельности пятой колонны: предатели стреляли в их товарищей по оружию, немецкие агенты действовали, облачившись в рясы или одев военные мундиры, бельгийские железнодорожники из состава пятой колонны умышленно задерживали переброску войск или же создавали величайший беспорядок.

19 мая Рене Бальбо, солдат французской армии, [151] находившийся в районе Дюнкерка, наблюдал следующую картину:

“Из окна фермы раздавались выстрелы. Наши солдаты бросились туда, чтобы выбить дверь. Парашютисты? Члены пятой колонны? Никто ничего не знал. На ферме никого не удалось обнаружить!”{135}

На следующий день тот же солдат услышал, как вокруг него начали стрелять из автоматического оружия.

“Никто не знает, в чем дело. Невольно в голову приходит мысль о немецких парашютистах. Очевидно, все телефонные линии повреждены. Двумя днями позднее был пойман занимавшийся шпионажем восемнадцатилетний парень; его тут же расстреляли”{136}.

В английских войсках также широко распространилось убеждение о существовании пятой колонны.

12 мая военный корреспондент И. Л. Ходсон по пути в Брюссель пытался завязать разговор с английским капралом. Тот “не захотел ничего ответить, пака не посмотрел мое удостоверение личности”. Во время разговора Ходсона с капралом к ним подъехали на велосипедах двое перепуганных молодых людей: они заметили укрывавшегося в соседнем лесу иноземца, “маленького человечка с воспаленными глазами”, они никогда не видели его раньше и “были уверены, что это шпион”. Кроме того, тут поблизости опустились на парашютах два немца с пулеметами; один из них одет в форму бельгийского полисмена, а другой - в штатское платье{137}.

На следующий день Ходсон встретил в Брюсселе весьма почтенную даму; та рассказала ему, что немцы сбрасывают часы и авторучки, внутри которых находится взрывчатое вещество, что после падения одной немецкой бомбы “все дома в радиусе 150 ярдов были сметены”{138}. 14 мая Ходсон услышал от солдата шотландца, что тот помогал захватить нескольких парашютистов, переодетых в бельгийскую форму.

“Четыре парашютиста в штатском, - писал Ходсон, - опустились вчера в самом центре Брюсселя. Один из них упал на крышу дама и сломал [152] себе ногу. Троих задержали, а четвертого до сих пор поймать не удалось”{139}.