Чтение онлайн

Лагери и без того уже были заполнены до отказа, так как во Франции десятки тысяч людей арестовывались по подозрению в принадлежности к пятой колонне.

В начальный период войны все немецкие подданные, проживавшие во Франции, были интернированы. Сначала это касалось только мужчин, а затем - женщин и детей; в общей сложности интернированных набралось около пяти тысяч человек. Более сложную проблему представляли собой те тридцать тысяч политических эмигрантов [167] из Германии и Австрии, которые поселились во Франции. В своем большинстве эти люди желали принять посильное участие в борьбе против национал-социализма. Такой возможности им не предоставили. На всякий случай их решили интернировать. В сентябре 1939 года мужчин разместили в импровизированных лагерях, где они изнывали от безделья. На них оказывалось усиленное давление с целью завербовать в состав французского иностранного легиона или военно-трудовых батальонов. Время от времени небольшие группы интернированных выпускали на свободу, так как против них не находили никаких улик.

Вместе с эмигрантами из Германии, большей частью евреями, лишили свободы значительное количество социалистов и коммунистов, никогда не бывших немецкими подданными; их отправили в лагерь Ле Верне; именно там Артур Кестлер (находившийся в заключении примерно до половины января 1940 года) с досадой и болью увидел остатки Интернациональной бригады, сражавшейся в свое время в Испании. Кестлера интернировали вместе с антифашистами многих европейских стран. “Здесь были сторонники хорватской крестьянской партии, испанские синдикалисты, чешские либералы, итальянские социалисты, венгерские и польские коммунисты, немецкие независимые социалисты и один троцкист”{170}. Многим из этих людей пришлось пережить немало опасностей, прежде чем они добрались до Франции; они стремились сюда сами, рассчитывая принять участие в войне против Гитлера.

Известия из Голландии о том, что там внезапно сформировалась огромная по своей численности пятая колона, отразились самым неблагоприятным образом на положении иностранцев, проживавших во Франции. Было приказано интернировать лиц немецкого происхождения, в том числе прибывших из Данцига и Саарской области; указанная мера затрагивала всех иностранцев в возрасте от 17 до 55 лет независимо от того, вызывался ли в полицию данный человек раньше или нет. В Париже мужчин собрали на стадионе Буффало, а женщин - [168] на зимнем велодроме. Лишенными свободы оказались десятки тысяч человек. Некоторые согласились теперь вступить во французский иностранный легион. Некоторые ушли в военно-трудовые батальоны. Кое-кого направили на рудники и каменоломни в Марокко. Отдельные группы, попавшие в распоряжение английской экспедиционной армии, оказались в относительно хорошем положении; с другими обращение было плохое: они находились под командой французов, склонных к чрезмерной подозрительности. Часть людей перебросили в концентрационные лагери близ Пиренеев, куда, как было сказано выше, попала и часть арестованных, доставленных из Бельгии.

В лагеря направляли и тех, кого арестовывали в последующие недели, когда французам всюду чудилась опасность. 18 мая в состав кабинета министров вошел в качестве министра внутренних дел Мандель. Человек неукротимой энергии, сторонник радикальных мероприятий (благодаря которым была достигнута победа в 1918 году!), он бросал людей в тюрьмы без разбора. За одну неделю только в Париже провели 2000 обысков в гостиницах в поисках шпионов; допросу подверглись 60 000 человек, аресту - 500. Многих чиновников сняли с работы. Ряд лиц был приговорен к различным срокам тюремного заключения за пораженческие настроения и высказывания. Каждый вечер в Париже высылали десятки патрулей; им поручали держать под наблюдением подземные лабиринты канализационной системы и задерживать подозрительных лиц. Число арестованных непрерывно возрастало.

Вновь арестованных обычно также отправляли в концентрационные лагеря, расположенные на юге страны. В лагере Гюрс находилось около 13 000 заключенных. Здесь были

“коммунисты, анархисты, заподозренные эльзасцы, евреи, греки, русские, армяне, немцы, фламандцы, голландцы. Санитарные условия были отвратительные. В лагере кишели крысы, вши и блохи”{171}.

В лагере Ле Верне находилось 6000 человек; когда Италия напала на Францию, туда были доставлены еще несколько [169] тысяч итальянцев; последние проделали недельное путешествие в вагонах для скота. В тот же лагерь попала большая группа польских евреев; польское эмигрантское правительство предоставило соответствующие полномочия французам, которые отправили людей в Ле Верне. “В этом лагере можно было встретить представителей всех национальностей балканских стран, бывшей Польши и бывших лимитрофных государств Балтики”. Один заключенный насчитал до сорока различных национальностей, “в том числе бельгийцев, голландцев, датчан, норвежцев, шведов, а позднее итальянцев и даже одного вьетнамца”{172}.

Интересно отметить, что, несмотря на обширные масштабы проведенных репрессий, страх перед пятой колонной не уменьшился. Умонастроения, возникшие под влиянием страха, оставались без изменения: враг обязан своими успехами “помощи со стороны агентуры”; если случалась какая-либо неудача, все объяснялось предательством. Когда в конце мая бельгийский король Леопольд капитулировал после почти трехнедельной борьбы, Рейно высказался об этом как о “невиданном в истории факте”. Бельгийцы, находившиеся во Франции, прямо назвали поступок своего короля предательством. Леопольд, говорили люди, “заманил союзников в Бельгию”. Среди бельгийцев ходили слухи, что Леопольд имел любовницу, которую ему подсунули органы гестапо. Французы же говорили друг другу: “Это еще не самое худшее. Все беженцы, по всей вероятности, шпионы”{173}. К некоторым придирались. Были селения, в которые их не допускали. “Это пятая колонна!”

Английский журналист Александр Верт так описывает одну сцену, которую он наблюдал по пути в Бордо. Он сидел за чашкой кофе в Пуатье. Внезапно его внимание привлек жаркий спор на улице.

“Сержанта французских военно-воздушных сил, ехавшего на мотоцикле, остановил дежурный полисмен и [170] потребовал предъявить документы. Сержант ответил отказом. Полисмен, пожилой человек с синей повязкой на рукаве, пришел в неописуемое бешенство. Он принялся орать, в бешенстве сжимая кулаки и все более багровея. Мне показалось, что его вот-вот хватит удар. Вокруг собралась большая толпа; некоторые кричали, что сержант является немецким парашютистом. В конце концов его усадили в машину и повезли в полицейский участок; при этом сержант изрыгал непристойные французские ругательства с неподражаемо чистым французским выговором. Люди стали нервными и взвинченными, немецкие парашютисты мерещились им всюду”{174}.

Английский журналист писал вышеприведенные строки 14 июня 1940 года, когда судьба Франции была уже решена.

Два дня спустя маршал Петен сформировал свое правительство, которое капитулировало перед Германией.

Борьба заканчивалась.

Однако французский народ все еще задавал себе мучительные вопросы; в памяти людей сохранились многие странные явления: световые сигналы, ложные приказы, парашютисты и саботажники, заговорщики и интриганы - все это сливалось в навязчивый образ угрожающей всюду пятой колонны, которую невозможно уничтожить.

Над теми же вопросами ломала себе голову и горстка беженцев, которая успела перебраться на остров, где ветерок с запада все еще развевал флаг свободы, то есть в Англию. [171]

Сообщения о деятельности пятой колонны в Норвегии вызвали в Англии наряду с возмущением некоторое чувство тревоги; однако англичане не воспринимали пока эту деятельность как непосредственную угрозу для них самих. Ведь Норвегия расположена в Европе на отлете. Когда же Гитлер напал на Голландию, Бельгию и Францию, многим стало ясно, что результат развернувшейся борьбы неизбежно должен был оказать прямое влияние на судьбы самих англичан. Люди с жадным интересом вслушивались в передачи Британской радиовещательной корпорации и с повышенным вниманием читали газеты. Сначала с фронта поступало слишком мало заслуживающих доверия известий. Это еще более способствовало тому, что народ принимал на веру любые сообщения о подрывной деятельности пятой колонны. Первые вести об этом были получены из Голландии.

Английская пресса опубликовала официальные заявления об использовании немцами голландской и даже английской военной формы. 12 мая 1940 года газета “Обсервер” поместила заметку, полученную из голландских источников; в ней указывалось, что проживавшие в Голландии немецкие подданные были заранее снабжены специальными пропусками в предвидении выброски немецких парашютистов. Английские корреспонденты в Голландии видели собственными глазами поистине бешеную борьбу, которую развернули голландцы против своего внутреннего врага в Амстердаме, Роттердаме и Гааге. Корреспонденты неутомимо писали о кознях и военных хитростях пятой колонны. 13 мая газеты “Таймс” и “Дейли телеграф” [172] сообщили, что в Гааге в уличных боях за один только день убито свыше ста немецких подданных. 14 мая газета “Дейли экспресс” писала: “Нацисты отравляют шоколад и вина, переодевают своих шпионов в одежду священников, почтальонов и горничных, они не отказываются ни от одной хитрости, способной подорвать доверие и создать неразбериху”.

Английские граждане, успевшие вовремя ускользнуть из Голландии, с нетерпением ждали возможности поделиться своими неприятными переживаниями, а в английских портах их уже поджидали корреспонденты с карандашами и авторучками наготове, чтобы записать: “Рассказывают англичане, подвергавшиеся бомбардировке во время выезда из Голландии” - заголовок крупным шрифтом. Затем следовал примерно такой текст:

“В первый же день вторжения немецкие парашютисты стали спускаться с неба, словно стаи хищных птиц. Большинство их было переодето в голландскую военную форму или обмундирование союзных армий; некоторые парашютисты, одетые в форму голландских полисменов, приземлялись и начинали регулировать движение на шоссе, вводя в заблуждение войсковые части. Один из таких “полисменов” сказал группе отбившихся от своей части голландских солдат, что эта часть находится за поворотом. На самом деле там сидели в засаде немецкие парашютисты, которые и перебили всю группу. Подоспевшая другая группа голландских солдат застрелила “полисмена”.