Множа морок и обман,неправдоподобно тонкипальцы серых обезьян,их нечистые ручонки,их змеистые хвосты,позвоночный хруст удавки.Мне невинно лгут цветына невинной нежной травке.Но, святой и крепкий Бог,велика Твоя поблажка:слышу детский голосок,сходный с жалобой барашка.
Мифы незыблемы
Потчевать польского графа чарджуйскою дыней,ропот цикад уловляя с чужого баштана.Свет предвечерний. Волос нескрываемый иней.Долгие проводы. Чары. Ахматовиана.Чем это кончится? Для чужестранца – Парижем.Брошку пришлет чаровнице. Припишет другаясладость вниманья себе, но на общий нанижемсчет – недомолвки, не споря, не предполагаязависти тайной к сопернице. В этом ли дело?Брошка парижская, кажется, не уцелела.Ломтем нетронутым в небе – чарджуйская дыня.Хоры цикад отзвенели на лоне баштана.За горизонтом палящая дышит пустыня.Мифы незыблемы. Чары. Ахматовиана.
Вдогонку
Теряли много вы по малолетству,не зная, кто проходит по соседствупоходкой, устремленною в века.Вам игры предпочтительней пока.И вечность вас не приглашала в гости.Играли в бабки вы, в бараньи кости,не ведая – что в римскую игру.И на бахчах шалили поутру,где вечно бледным питерцам в пустыненет вожделеннее чарджуйской дыни.Красавица была уже в летах,поблекшая, но с песней на устах.Вслед не глядели юные подранкией, одесситке и петербуржанке.Лишь марши несмолкающей войнызвучали в них и были им нужны.И как один бы встало под ружье,равняясь,поколение твое.А у нее ташкентские страницысмешали боль, надежду, небылицыв той комнате, где обведен тоскойна штукатурке – профиль колдовской.В базарный день в тени ее встречая,ты мимо проходил, не замечая.В мангале угли ей не ворошил,орудуя, как здешний старожил.Но были у тебя свои запросыи свой ташкентский двор многоголосый,в который не вписался этот лик.И лишь вдогонкутвой запел арык.
Вотчина
…Ты знай,Где стерегут нас ад и рай.А. Блок
Нет, Господь, я дорогу не мерю,Что положено, то и пройду.Е. Кузьмина-Караваева
I
Причерноморье – не преддверье рая.Не причитай над мертвою лозою,привыкшая сидеть, не причитая,над очагом с остывшею золою.И запустенье кажется позором,и по тоннелям частые обвалы.Спустись неосвещенным коридоромв пиленковские винные подвалы.Сырые своды, каменные плиты.Зажги фонарь, оправленный жестянкой.Единственное имя не забыто –кочевницы, что стала парижанкой,чей предок – своевольный казачина,а может, нет. Ну кто же верит в мифы?Сияющей она была дивчиной,как золото, что ей отдали скифы.Что наверху? – Лечебницы, бюветы,петербуржан несолнечные лица.Не каждой выполняются обеты,не каждой покоряются столицы.Зачем она дыханием просторнымдразнила неустойчивого Блока?Чтобы, мелькнув апостольником черным,умчаться безвозвратно и высоко?
II
Сиренью в устье Старого Арбататы снилась мне ночами напролет,уловленная наскоро цитатапо гамбургскому счету не пройдет,и нечего спросонок обольщаться,что возвратилась лучшая весна,как некогда у нового палаццопролив немного красного вина.Я отменю любимую прогулку –объявлен туристический маршрут.Пиленкову былому переулкунедаром имя прежнее вернут.Стоит толпа у памятного знака,глядит на полированный гранит.С причала забежавшая собакана свежем дерне, не смущаясь, спит.Что гений места кажет ей, собаке,в бессмысленном дневном прилюдном сне?Увы, я засыпаю лишь во мраке –и наяву нельзя увидеть мнекузнечика, сложившего подкрылкина пожелтевших скифских черепках,апостольника узел на затылкеи четки в нецелованных руках.
Гурзуф
Еще пейзажем кипарис не правил,когда отмечен Пушкиным Юрзуф.Шаляпин пел.В холстах Коровин славил.И мимо шли Осман или Юсуф.А девочка Цветаева скучала,одна, в гурзуфской крепости, весной.И думала,спускаясь,у причала:ну кто сюда отправится за мной?
Плаж
…идем на плаж, но и там дышать нечем…
МЦ
Как МЦ говорила: плаж…А по возрасту эта блажь,впопыхах и с дырой в кармане?Словно тащат нас на аркане.Пошути: ветеранский стаж.Вырывается вздох протяжный:пойман пинией зверь бумажный,рвется в небо…Прорвешься, змей?День не пляжный, сезон не пляжный.Крыша выбрана без затей.Как МЦ говорила: плаж.Чайка, галька. Любой пейзаж.Отголоски портовой брани.Ей, хоть плавало все в тумане,было ведомо, в чем кураж.Море морщится. Дети спят.Ровно пять. Облака. Накат.Кувыркаются два дельфина.Приближаясь, слепит машина.Фары выключи, психопат!
Таня
Она блуждала в смешанном лесу,и о сухой валежник спотыкалась,и, узкие лодыжки ободрав,все ж под ноги упрямо не смотрела,и, голову задравши к небесам,увидеть неба слабый лоскутокстремилась сквозь сомкнувшиеся кроны.Неправда, что она рвалась туда,где тайны ремесла уже не тайны,где ямб уже не может надоесть,а друг не обойдет на повороте,и к морю не рвалась, и никогдане шлялась у заветного обрыва,чтоб невзначай в пучину заглянуть.Высокий берег с выжженной травой,с одной полынью, выжившей к июню,опять зацвел, сбегают по откосудельфиниум, чертополох, шалфей.И макаронник душными цветамиукрасил крону, сирый тамарисксменив, поблеклый, с патлами седыми.Я вспоминаю Таню, и смотрюна дерево, подросшее в руинахчасовни, навещаемой теперьлишь ящерицей или сколопендрой,и, жадным пеньем, рвущимся с небес,подогнана, заглохшею тропоювдоль брошенного кладбища бреду.
Смоленская типография
Возникнув в затяжном апреле,отчаянно привычна грусть.С посмертной книжкой не поспелик рождению… Да ну и пусть.Забьет смоленскую дорогудругой товар, иная кладь.А эту книжку-недотрогуиз типографии – не брать!Слезой, припрятанной по-женски,кого попало не дари.Пусть обретаются в Смоленскетвои клесты и снегири.Не лечит время, а калечит.На тающий апрельский ледна Патриарших ветер мечетвесь сор, который соберет.Недостает душе отваги,она боится новой лжи.Лежи в оберточной бумаге,судьба посмертная, лежи.
Большая суша
В мегаполисном сердце под аритмию,под сурдинку ее, под ее угрозыобещаю себе, что вовек не станупокидать семихолмие роковое.Вяйнямёйнен в чреве Огненной Рыбыдобывает огонь, и рокочет руна,ищет Винонен, грустно темнея ликом,злую истину в море огненной влаги.Возвращаюсь с Запада восвояси.Спешно маятник жизни, со свистом, ходит.Возвращаюсь с Востока, лечу обратно.Автобаны мелькают, теряют звездыто одну, то другую свою подругу.Трус объял острова – и Большая Сушана японский ужас глядит китихой,ошельмованной двадцать первым веком.Потому ль, что слаба я глазами стала,стала видеть не то, что глазами видят,от Балтийского моря до Океанапо былым маршрутам шутя гуляю.Календарное время вполне условно:целый век растеряешь – и не заметишь.Светом Рыб освещали мое рожденье,но далекие звезды так тускло светят.А теперь догорел и светильник Тани –и хронически не хватает света.На Ваганьковский холм налетела туча,для февральской погоды закон не писан.Кверху брюхом теченье плотвицу тащити пером золотым, как с огнем, играет.
Воспоминание
Где был барак – встал дом панельный.Ждет самогонный аппарат,чтобы незваный гость похмельныйзабрел почти не наугад.Грибы Малеевки степеннойсивушный заглушает дух.Не пригодившийся для сцены,свой стих ты пробуешь на слух.Я не промолвила ни слова,не похвалила ни строки.Пустынно, Галя Чистякова,у остывающей реки.Грусть солоней, чернее груздя,осенней луковицы злей.В бараке у речного устьямне зелья мутного налей.