Чтение онлайн

— У пана инспектора исключительно профессиональный подход к проблеме.

— Пан инспектор старый.

— И ленивый?

— Нет, опытный.

— Но я же могу зайти сверху — с жалобой, что ты не желаешь сотрудничать.

— Не зайдешь, Гонзо. Нет, ты, конечно, с твоей скользящей способностью влезть без мыла куда угодно, можешь зайти, но тогда я действительно не пожелаю сотрудничать. И ты сразу поймешь разницу между сейчас и потом.

Это он услыхал уже в спину — засунув под тарелку пару купюр, глотнув для храбрости, стремительно вымелся вон, на Цигелну.

Далеко не ушла.

Стояла, странным взором вперясь в разрезанное надвое оконной рамой лицо Франца Кафки в розовом доме напротив. Ярко-синяя куртка, алые вельветовые джинсы, берет и шарф осенне-коричневые с переходом в болотно-зеленый. Очень ренессансный берет. На ком другом подобный подбор цветов смотрелся бы чудовищно безвкусно, но это же Эла, ей можно. Подошел — она даже не обернулась.

— Я... Ты... Слушай, я очень рад!

Самое нелепое, что можно было сказать, но сказал первое, что пришло в голову, с удивлением ощущая, что говорит правду. Действительно рад. Или просто приход на адреналиновый шторм в крови, вызванный встречей? Эла Батори рядом с ним, как много лет назад? Уму непостижимо. И совсем не изменилась... почти. На диво хорошо выглядит. Ноги, грудь и задница остались на месте, но остриглась короче и пополнела. Яну не хватало той ее длинной косой челки — даже визуально, не говоря уже.... Как она скользила этим каштановым ливнем вдоль по его обнаженному телу от лица к бедрам! Ни одна из его бывших не додумалась до столь изысканной ласки, а Ян ценил красивые жесты. Он кашлянул и покосился на нее, так и глядящую мимо. Грудь размера С скрашивала любое безнадежное предприятие. Он не гадал, какой она формы, потому что помнил. Ерунда это все, когда понтуются «забыл», все равно помнишь каждую хоть самомалейшей деталью, особенно вспыхивает в голове, если снова приведется встретиться. Грудь всегда сильно отвлекала от того факта, что Эла не была дурой, отвлекла и теперь. Теперь у нее лицо недовольной кошки, темные круги под глазами и полное пренебрежение к своей красоте. Но как же хороша и такой... С любой другой он бы попытался обновить приятные воспоминания, но... Это же Эла. Размер груди не компенсирует размера тараканов. И тогда-то дурак был, что повелся.

Она, наконец, отклеилась взглядом от пана Кафки и уставилась на него, не сделав и попытки сбежать. Осматривала как ощупывала — по плотности взгляда. Спросила, прищурясь:

— Погоди, ты... седой?!

Седой Грушецкий, божечки. Ее чуть покачивало, мостовая плыла из-под ног. Паника скрутила, словно рукой сжала желудок. Даже вечно юный Грушецкий теперь седой. Он молчал, нависал над ней, только глаза сияли.

— Эк тебя жизнь потрепала, Яничек. Или, прямо скажем, бабы?

— Прямо не скажем, Эла.

— Ну конечно, конечно, увертлив до последнего вздоха. Давно завел себе нового зверька? Или будет правильнее сказать: заимел нового зверька?

— Тебе не идет пошлость.

— Вот еще ты будешь решать, что мне идет, что нет.

— Тебе с чего сдалась моя личная жизнь и мои бабы? Тебя вроде бы это довольно давно не касается. Это все, о чем бы ты хотела меня при встрече спросить?

Только в этом раздражение и проскочило, как посмотрел. Только на малую крошечку выгулял себя, позволил уследить за нутром. Значит, где-то внутри еще живой, значит, можно и нужно достать в живое:

— Ты думаешь, мне еще есть, о чем тебя спрашивать? Думаешь, что-то осталось? Прага — последнее место на земле, где я хотела бы оказаться вместе с тобой снова.

Пожал плечами:

— Ясно. У тебя ничего не поменялось. Ты так и не простила меня за чувство, которое сама же к себе ко мне и испытывала. Если бы я мог усилием воли включить любовь, то я бы непременно...

Дернулась, словно обварил ее кипятком, а не довольно с его точки зрения тактичным образом вспомнил минувшие дни:

— Какой же ты мудак, Грушецкий! Какой. Ты. Мудак. Никогда не говори ничего подобного ни одной женщине — про усилие воли — если, конечно, у тебя возникнет в жизни хоть одна, которая будет тебе не как я, а действительно дорога.

Уже. Уже возникла, но предпочел, понятное дело, промолчать. Возразил с досадой:

— Я вот говорю тебе что-то человеческое, но для тебя остаюсь просто мудак. Если раньше мы хоть в чем-то пересекались в понятиях о жизни, то теперь... а, нет никакого смысла в этих разговорах.

— Нет, — она снова чуть покачнулась. — Нет смысла, Ян, и не было. Я всегда разговаривала с пустотой внутри тебя, которую сама же и наполняла смыслом. А с кем разговаривал ты? Мне на Нове Место. Сделай одолжение, оставь меня в покое и вали по своим делам. А Йозефу я сама все скажу, пусть подложит под тебя Богумилку, она в твоем вкусе и судмедэксперт вдобавок...

— Да лесом всех Богумилок, Эла, мы не виделись десять лет, я... ну неужели это все, что ты мне скажешь?!

— Ты меня предал.

— Ты заблокировала меня в соцсетях!

— Каждый в любой момент времени может откатить условия взаимодействия до приемлемых. Ты откатил до того, как было удобно общаться тебе. Ну и я — как удобно мне, в свою очередь.

— То есть, не общаться.

— То есть, да. Человек, которого я любила в тебе, умер давным-давно, много чести оставаться в контакте с его бренной оболочкой.

— Я тебе говорил, что так будет. Я сделал, что ты хотела, в итоге потерял друга. Любовь все разрушает.

— Ты поимел друга, если точней. Всего-то и надо было, чтоб сохранить дружбу, быть немного честней — с другом, даже если он женщина. Я же спрашивала тебя до встречи, с кем ты. Разве ты ответил мне как есть? А потом, лежа со мной, писал своей девке «хочу к тебе» и показывал мне, как другу, эту переписку... Любовь разрушает? Любовь созидает все, если ты осмелишься отдаться ей, как потоку, как пламени...

— Отдаются обычно женщины. Это не ко мне.

Пустой и пошловатый. Как ты безжалостна, жизнь, к лучшим своим творениям.

— Я не понимаю, зачем тебе это было нужно, Ян, если не значило ничего.

— Ну почему ничего?

— По результату.

— А какого результата ты ждала? Ты получила, что хотела — меня — так? Ну, не роман же было с тобой заводить.

Каждым словом делал нестерпимо больней. О да. Четко и правдиво — роман заводят с другими. А ты в пролете всегда. Ты не из тех, с кем заводят роман живые человеческие мужчины, желаемые тобой превыше всего. Не роман. Зачем же было тогда... если не значило ничего?!

— Так или иначе, ты выбрал то, что выбрал. Имей теперь то, что выбрал. И нет, мне неважно, что ее хватило тебе только на три года.

— Так ты все же следила за моей жизнью? Польщен.

— Вместо меня ты выбрал того себя, которому время от времени нужна новая щель. Прекрасно, это твой выбор. Но при чем тут так называемая дружба? Вот с этим я должна была «оставаться в контакте»? Самому нигде не печет от постановки вопроса?

— Подожди. Я давно хотел сказать тебе, но все не случалось. Прости за все — и за все спасибо.