Чтение онлайн

Интересно, сколько времени потребуется на то, чтоб на ней не просто нарос хитиновый панцирь, и без того видимый для Магды, а свершилось полное превращение? Интересно, почему Магда уже тогда употребила это сравнение? Или биологические люди чуют чуждость, даже не видя, правильно определяют инстинктом? У кого инстинкт не забит индустриализацией и так называемой культурой, те — да. А еще они, конечно, идут к психологи. Нет, с Магдой больше не поговоришь.

Антикварный магазинчик на Горни с тем парнем, похожим на богомола, стоял закрытым, хозяина нигде не было видно. В костеле, головой к которому располагалась кровать, все так же звонили, все так же гулкий гром колоколов охватывал дом, и комнату, и постель, и тело, спеленатое одеялом и пледами. Через месяц после возвращения из Праги она вновь начала безбожно мерзнуть, как будто кровь застаивалась или заканчивалась в теле.

И только сны становились все ярче, все горячей. Но не согревали в жизни.

Пепа, конечно, позвонил, кто бы сомневался. Был необычно внимателен, расспрашивал, как она. Ему она честно сказала, что сорвалась, потому что увиденного для нее оказалось слишком много — и то была чистая правда, ничего лишнего. Доложила, кто и что спрашивал из полиции. Да, она вернулась домой, но ей можно звонить, уточнять детали по этим делам. Нет, она не в больнице. Да, спасибо, все обойдется, целую, ты самый лучший.

А потом позвонил Грушецкий.

Брно

Летать было лучше всего, но когда крыло недоступно — сам за рулем, на высокой скорости. «Лексус» имел табун в четыреста семьдесят лошадей под капотом, был золотистый и гладенький, как загорелая красотка. Коллеги ржали над ним, что тачки и телки — вот и все, что нужно Грушецкому в жизни. Не вполне так. Еще ему была нужна сама жизнь.

Любить жизнь — вот был его наивысший талант.

Эла, помнится, восхищалась в нем этим, а он всякий раз изумлялся ее восхищению: пить водку, любить красотку, что в этом такого? Это же делают все. Невозможно не любить жизнь, если ты жив. А женщины — просто частный случай обобществленной любви к миру Яна Грушецкого. Секс с возрастом стал приедаться быстрей, оставляя в себе только функцию физиологической разрядки. Любовь проходила быстро. А вот новизна жизни не наскучивала никогда. В любовной связи ценней всего возможность посмотреть на жизнь глазами другого человека, женщины, возможность проникнуть в ее внутренний мир. Ты видишь, как она ест, пьет, спит с тобой. Какие книги читает, какую музыку любит, каким движением откидывает волосы со лба, влажная, выходя из душа. Подобные мелочи утоляют жажду не только чувственности, но жадность к бытию здесь и сейчас. Ты как бы его удваиваешь, то бытие. И проникаешь в женщину не только в постели. Изучаешь ее, делишь на составляющие, смотришь, как она устроена. Этакий духовный паразитизм, как он определял это для себя, посмеиваясь. Другое дело, чаще всего женские обитаемые миры оказывались одинаковыми и прискучивали ему довольно быстро, побуждая выбрать новую пассию. С некоторыми он задерживался подольше, например, последняя жена и та, что была за той женой, с некоторыми расставался быстрее. А с некоторыми расходился мгновенно, их расталкивало однонаправленным зарядом стремительно. Впрочем, такая была всего одна, Эла. С ней оказалось легче всего разойтись, чтоб не покалечить и не покалечиться.

У него не осталось к ней ни раздражения, ни зла, только хорошие воспоминания. Взял, сколько мог, и отдал, сколько мог. А что ей было мало — ну, сколько смог, столько и отдал. Человек стремится всегда в сторону большего счастья, тепла, довольства. Его счастье было не с ней. С этим ничего не поделаешь, но связи-то рвать зачем по живому мясу? А теперь она его ненавидит, вот как? Пепа путает, не может этого быть. Конечно, у Элы всегда все сложно, но не настолько же.

Дорога — любая, как процесс — всегда возвращала на место голову. Если все становилось плохо на ровном месте, он обычно брал билет на край света и ехал, иногда в пути придумывая себе занятость, иногда и того не делая — и это помогало всегда. Поможет и теперь. Пепа молодец, он ведь толком не сказал ему ничего. Спросил Яна о ее семье: «а они нормальные?» Забросил приманку, а дальше Ян уже оказался движим инстинктом. Если не знаешь, где косяк в конкретной истории, возвращайся к ее началу. Это правило никогда не подводило его в работе с текстом, работало и в жизни. Пепа сказал, Эла вернулась домой — значит, в Вену. Надо поговорить с ней — ок, поговорим. Да, она опять попытается зарядить с ноги, но смерть Натали сильно поменяла расклад, и ей самой может грозить опасность. Прага — Вена, три с половиной часа, он уложится за два, и сперва приедет, а потом позвонит, чтобы у нее не было возможности уклониться от встречи. Навигатор выдал самый короткий маршрут через Брно, а за Брно и самого Грушецкого коротнуло, и вместо Вены он отклонился на Тренчин.

Кладбище нашлось ровно с той стороны, куда Эла тогда смотрела, беспечно сидя над бездной. Кладбище само по себе никак не смущало, Грушецкий не был суеверен. Если души неупокоенных где-то живут, то точно не здесь. Наверху, на горе, лежал град, излучая сам собою неблагосклонность высокородных к плебсу. В прошлый раз он смотрел с града сюда — десять лет назад без всякой неблагосклонности — и не знал, на что смотрит на самом деле. Кольцо замкнулось, он снова в точке бифуркации. Что Эла там говорила про семейную недвижимость? И что он, собственно, знает о ней и ее семье, если задуматься?

Сперва сделалось пасмурно, потом повалил снег. В первые дни посленовогодья глупо ожидать тут уборщиков. Обычный скромный погост, где-то сиротливо покосившееся заброшенные кресты, где-то отлично упакованные в загробную жизнь дорогие покойнички. Но, судя по датам, регулярно хоронить здесь закончили довольно давно. Участок Батори он нашел в самом старом углу, случайно — провалился по колено, попытавшись пройти меж могил, нога ушла в комья сухой травы, таящейся с осени под снегом, и едва не упал, и ухватился рукой за камень, простой серый валун с полустертыми буквами. Здесь лежали только женщины, фамилия всегда одна и та же. На могилах ни одного креста, обычно — тяжелые, плоские гранитные плиты. Анастасия, Агата, Эсфирь, Ирена, Ангела, вот, Малгожата... значит, старуха умерла. Да, восемь лет назад. Картинку, надо же, поставили ее молодой, не той ведьмы, какую помнил. Но что-то мешало глазу в роскоши кладбищенского благолепия, и пригляделся к эмалевому портретику над надписью «Малгожата Батори»...

С полированного гранита на него смотрело лицо Элы.

Грушецкий перекрестился.

А еще он вспомнил, где и на ком видел перстень, лежащий у него в кармане.

И это разломило картину мира.

Дальше шел на автопилоте. Вспомнить не составило труда, насколько он представлял себе вязкость этой семейки, они и через тридцать лет никуда не двинутся, что уж говорить про десять. Брно-Слатина, Тужанка, бежевый домик в два этажа, в сумерках он уже стоял у порога. Совсем ничего не изменилось, даже чахлая туя в палисаднике, съежившаяся под снегом, все той же формы, того же размера. И да, ему было что спросить, но Гонза Грушецкий решил сперва побыть корректным. И позвонил в дверь. Дверь, вопреки ожиданиям, приоткрыла сама хозяйка и уставилась на него, аристократически поджав губы — так примерно уставилась, как смотрит Чахтицкий град на Вишновецкое кладбище. Ян включил обаяние на плюс, легонечко улыбнулся, мягко произнес:

— Вряд ли вы меня вспомните, пани Криста. Я пишу книгу о мистической Чехии.

— И случайно выбрали именно мой дом, чтобы зайти, — пробормотала она себе под нос, и громче, — я помню вас, Ян Грушецкий, уходите!

— Эла отправила меня к вам. Я хотел бы поговорить о вашей матери.

— Моя мать... я не имею к ней отношения.

— Ваша мать была необыкновенной женщиной.

— Эла не могла никого отправить ко мне. Кем была моя мать — не ваше дело, прощайте!

Щель двери сужалась перед ним с неумолимой неизбежностью, медлить было никак нельзя:

— Зачем вы поместили на могилу матери фотографию дочери?

Долгая, почти минутная пауза.

В провале дверной щели плескалась тьма.

Потом оттуда раздалось:

— Заходи.

Тот самый диванчик в прихожей, подвытертый за десять лет, на котором он тогда ночевал. Пани Криста, не глядя, смахнула с него кошку, села как будто упала, воззрилась на Яна снизу вверх, прямо-таки впилась глазами:

— Ты сам видел?

Ян кивнул.

— Значит, это правда. Плохо дело. Это значит, она вернулась.

— Кто она? Эла...

— Нет больше твоей Элы. И никогда не было. Сука эта, мать моя, Малгожата Батори.

Сказать, что понял, Грушецкий бы не сказал. Но то, что чуял хребтом, профессионально — оно ему не нравилось до холода по спине. Разумеется, он хотел узнать правду, ему нужна была правда. Но вот такую правду он совершенно не хотел знать. Пани Криста, с которой лицо поползло вниз, как будто слой побелки, растрескавшейся на стене, смотрелась чудовищно. Еще минуту назад он видел перед собой старую, но вполне миловидную женщину, сейчас же перед ним формировалась руина.