Чтение онлайн

Я часто вспоминаю ту автозаправку на междугородней трассе, где я видел Бога. Там остановился автобус, в котором я с рекламным агентом Тамарой возвращался из командировки. Мы работали в издательском доме «Сибирь-Пресса». Я писал пресные, как бумага, заметки в деловую газету «Континентальная Сибирь», а Тамара трудилась рекламным агентом. Ей было под сорок, она была одинока и не горевала по этому поводу. А мне было двадцать с чем-то, и я изо всех сил старался стать хорошим журналистом. Даже не знаю, зачем.

Мы с Тамарой встретились на вокзале чужого города, где-то за час до автобуса. И она, как всегда, изобразила бурную радость, хотя никаких приятных чувств ко мне не питала. Я думаю, у нее это профессиональное – изображать радость от каждой встречи. Я замечал такое за рекламщиками. Я, как всегда, быстро остудил ее пыл своей безразличной физиономией. Тем более, что день выдался неудачный. Мне нужно было писать рекламную статью про фирму, торгующую металлопрокатом. Я пол дня искал их офис, затерянный в глубине незнакомого спального района. А потом еще пол дня лазил по заваленным ржавым железом сладам. Вместе со мною по складам лазила аппетитная полногрудая девушка с цифровой «мыльницей» – фотограф из местного рекламного агентства. Я рассматривал ее длинную джинсовую юбку с волнующе-низкой талией, изгибы татуировок вокруг ее крепких бедер, и ощущал себя лишним в этом мире.

А потом, на вокзале, встретил Тамару. Хотя я очень хотел ехать один.

В автобусе был телевизор. Тамара спала, забравшись с ногами в кресло. А я пялился в экран. За время пути успели показать две занудных американских комедии.

Потом мы остановились на этой автозаправке. Я вышел, привычно сбегал в туалет, походил по магазинчику, встал под навесом, у одной из колонок…

Вокруг было много пространства, заполненного пыльным ветром, землей, травой на земле, горизонтом, облаками, блестящей от гудрона дорогой. А под навесом заправки бродили люди. Им было нечего делать в ожидании автобуса, и они просто бродили. И каждый не знал, куда идет, и зачем останавливается, поворачивается, смотрит на небо. На их лицах было видно недоумение: зачем они здесь, что им здесь делать, почему автозаправка? Кто-то курил одну за другой. Кто-то затевал разговоры с одинокими попутчиками. И в разговорах слышна была та же растерянность. Потому что непонятно, как нужно разговаривать с человеком, случайно встретившись на автозаправке.

Я смотрел на небо, ветер, людей, магазин. И видел Бога. Я понимал, что его видят все и всегда. Что каждый из бесцельно бродящих по этой заправке смотрит в глаза Богу. Я оглянулся. Куда бы я ни смотрел, все было Им. Каждая пылинка, каждое слово, каждый взгляд и каждая теплая монетка в кармане джинсов. Я улыбнулся и тихо засмеялся. Ветер вздул пыль на дороге, поднял ее стеной и обрушил на заправку. Люди стали отворачиваться, побежали к магазину и автобусу. А я снова засмеялся, и хотел сказать ему «привет». Но не стал. Я посмотрел в небо, и на лицо мне упали тяжелые капли летнего дождя.

Розово-закатное землисто-черное картофельное поле, с бесконечными рядами шершавых кустов темно-зеленой ботвы. Мягкие перекаты холмов до горизонта. Белые перистые облака. Синее небо. Белый конь.

Я до сих пор не могу понять, что произошло в том поле. Как будто мне что-то было сказано, и я не смог разобрать слов.

Конь был привязан к могильной ограде. Это было в том месте «Объекта 1200», где с одного, крутого склона оврага мрачной стеной шли на закат дюжие сосны. А по другому, пологому склону – убегало от сосновой пехоты перепуганное поле, разлетаясь картофельными грядами.

Мы с Машкой вышли из сосновой тени и остановились. Прямо из картошки, на холме, торчала в небо серая прямоугольная стела. Ее окружала широкая ажурная решетка из гнутых арматурин. И к решетке был привязан конь. Еще у самой стелы виднелась лохматая человеческая голова, будто человек сидел, привалившись спиной к камню. Конь встряхивал длинной гривой и переступал с ноги на ногу. А закатное солнце светило поверх коня и картошки.

Мы первый раз были в этом месте «объекта».

– Красиво, – сказал я Машке, – Я и не знал, что так близко от города есть такие красивые места.

– Да, – сказала Машка, – Смотри, какой конь.

Мы часто гуляли по полям и лесопосадкам «объекта». Останавливались под развесистым узловатым карагачем или молодым кедром, лежали в обнимку прямо на траве. Иногда пытались взобраться на дерево. Бродили по извилистым дорожным проплешинам. Здесь было почему-то много дорог, свежих, с лужами в черных выбоинах, и полузаросших, мягких от мышиного горошка и дикой клубники. Мы гуляли до темна, чтобы увидеть, как восходит огромная оранжевая луна, похожая на гигантский грейпфрут. Из города луна виделась маленькой и бледной. А здесь я ее однажды принял за ярко освещенное здание на горизонте, а потом – за воздушный шар.

А в тот раз я спросил Машку:

– Что это за могила? С оградой… И кто там сидит?

– Пойдем, посмотрим, – Машка подтолкнула меня вперед.

Мы осторожно спустились в овраг, перешагнули через тихо звенящий ручей, и поднялись по отлогому склону.

Внутри могильной ограды все было вытоптано до голой земли конскими копытами. Конь блестел розовым глазом, дергал пепельно-белой головой, и ограда шаталась от натяжения уздечки. Слышно было, как он дышит, с хрипом и протяжно. Основанием стелы служила квадратная плита сероватого мрамора. На плите, спиной к стеле, сидел щуплый лохматый старик и читал книжку, держа ее на коленях. Его седая голова наклонилась так, что не видно было лица.

– Здравствуйте, – сказал я.

Старик поднял на меня взгляд, но взгляда у него не было. На измятом щетинистом лице поблескивали за воспаленными веками два глянцевых бельма. «Как же он книжку читает?», – подумал я. А вслух спросил:

– Чья это могила?

Старик встал. Он был ростом мне по грудь. Он подошел ко мне на несколько шагов. И в то же время появился в воздухе странный свистящий и скрежещущий звук, будто кто-то быстро царапал гвоздем лист железа. Я не сразу понял, что это говорит старик. И не сразу сумел уловить в хрипе слова. Он произносил их, не шевеля губами, лишь чуть-чуть раскрыв рот, вкладывая в каждое слово свистящий выдох. Мне стало страшно, а потом я услышал:

– Генерал. Японский генерал. Здесь похоронен японский генерал.

– А как его звали?

Я отвел взгляд вверх и немного в сторону, чтобы не смотреть на старика. Солнце уже почти село. Оно перестало быть розовым и стало воспаленно-красным. Далекие облака чернели поперек распухшего диска.

– Я не знаю, – выхрипел старик, – Я читаю книгу. Вот.

Я взглянул на него. Он протягивал перед собой книжку. Ее обложка была закатно-красной, с черным облаками поперек воспаленного солнечного диска. Такими же черными, будто составленными из облаков буквами, было выведено название. Я не смог его разобрать, потому что меня поразило сходство того, что я видел на горизонте, и того, что было на обложке. Красное закатное солнце повторялось передо мной дважды, в тускнеющем небе и в бумажном прямоугольнике. Только на небе не было надписи.

– Как называется? – спросил я.

А старик молча шагнул вперед и протянул мне книгу.

«День Иисуса», – прочитал я.

И подумал: «Какая-нибудь баптистская книжонка. Старые любят такое».

Машка стояла за моим плечом, восхищенно разглядывая беспокойную лошадь. Старик молча сутулился передо мной. Солнце садилось в кровавое картофельное поле. Чернела генеральская стела. А в моей голове стучали молотками, выбивая по медной поверхности мозга: «ДЕНЬ ИИСУСА. ЗАКАТ. ДЕНЬ ИИСУСА. ЗАКАТ. ДЕНЬ ИИСУСА. ЗАКАТ…»

Я повернулся, и пошел обратно через овраг, в мрачные коридоры сосен. А сквозь них – в мамин маленький домик, с раскрытым окном и тюлевой занавеской. В этом домике, под прохладным одеялом, на свежей простыне, в ожидании душистой и родной Машки, я, перед тем, как уснуть, подумал, что завтра, наверное, будет новый неизвестный день. Новый неизвестный день.

Кемерово, 2006 г.

Сторублевыми купюрами очень неудобно подтираться. Не делайте этого, если у вас существует хоть какой-нибудь выбор. И под словом «выбор» я имею в виду вовсе не тысячерублевые купюры, хоть они и немного больше.

Вообще, проблема в спешке. Если очень сильно спешишь, то рано или поздно приходишь к ситуации, когда деньгам невозможно найти лучшего применения, чем спустить их в канализацию. Лишь юные мажоры считают, что деньги – это способ решения проблем. Они так думают лет до тридцати-тридцати пяти, потом смиряются. И обреченно дергают ручку унитаза.

Я никогда не был мажором. Но я спешил. Я думал, что завтра мне предстоит далекий путь – двенадцатичасовая тряска в автобусе – и торопился лечь пораньше. И потому доверил завести будильник своей жене. Она завела. И, проснувшись, я понял, что между мной и отъезжающим автобусом – полчаса и половина города. На ее взгляд, этого было вполне достаточно.

А я не успел даже сходить в туалет. Ладно там – почистить зубы. Никто не собирался в этой поездке целоваться со мной (ну, хорошо, я надеялся, что собираются, но не в этом же дело…). Ладно – поесть. Еды можно купить по дороге. Но – туалет! В наших автобусах не бывает туалетов!

Я метался по остановке, а сговорившиеся таксисты не хотели везти меня на вокзал дешевле, чем за 200 рублей. При том, что у меня с собой было всего полторы тысячи, на которые мне предстояло предаваться безудержному веселью в течение двух недель в кратере одного из древних вулканов.

В принципе, у меня оставалось некоторое время на вокзале – минут 10. Вполне достаточно для современного молодого горожанина, чтобы справить любые естественные потребности своего организма. Вокзальный туалет встретил меня приветливым аммиачным смрадом. А в кабинке не было ни гвоздика, ни крючочка – ничего, на что можно было бы повесить мою большую спортивную сумку с вещами. Ну, вы знаете, вещи – всякие трусы, футболки, теплая кофта на случай резкого похолодания, еда в дорогу. Впрочем, еды не было, потому что я спешил, и не взял с собой еды. И не было туалетной бумаги.

С последним обстоятельством я смирился уже сидя на корточках над нечистым вокзальным «очком», в обнимку с большой спортивной сумкой. Мне пришлось держать ее на коленях, как любимую. Вот вы держали любимую на коленях в вокзальном сортире? А я – почти…

Я, конечно, мог бы крикнуть в пустоту, которая была за дверцей кабинки:

– Эй, кто-нибудь! Дайте бумагу!

Но, во-первых, я не знал, с кем именно я таким образом вступлю в контакт. А, согласитесь, вокзальный туалет – это то место, где не с каждым встречным хочется контактировать. Во-вторых, была большая вероятность, что у того первого встречного не будет с собой бумаги, а будет нездоровое чувство юмора. В третьих, имелся шанс, что неизвестный гипотетический туалетный встречный пожелает вступить со мной в диалог, выяснить некоторые обстоятельства моей жизни и пребывания в это чудесное время в этом чудесном месте. А, возвращаясь к пункту «во-первых», я сомневался. Главным представлялось то, что мне, хоть ори я, хоть угрожай местной общественности самоубийством, негде было взять туалетную бумагу в ближайшие несколько минут.

И я подтерся сторублевками. Их у меня было три. Потому что сначала у меня была одна тысячная купюра и одна пятисотрублевая. С пятисотки таксист дал сдачу – три сотни. И вот я, скрежеща зубами от жалости к себе, использовал первую сотню. Этого было мало. Жестокий молох вокзальных туалетов требовал большей жертвы. И я использовал вторую сторублевку. Потом – третью. «И это делает человек, который ни разу в жизни не пробовал черной икры», – подумал я.

В автобус я запрыгнул минуты за три до отправления. Так что, чисто теоретически, у меня была возможность поорать там, в туалете, насчет бумажки, и, может быть, все обошлось бы для меня дешевле. История не имеет сослагательного наклонения. Пусть же его не будет и у истории моей жизни.

И, да, перед использованием денежные купюры нужно помять, так же, как, скажем, газету или страницу из книги. Уж вы мне поверьте.

Читать в междугороднем автобусе, конечно, можно. Но многое зависит от обстоятельств. Во-первых, важно – что читаешь. Потому что состояние движения, даже когда едешь по хорошей дороге, мешает сосредоточиться, и при чтении самой серьезной книги в голову пролезают только самые простые и примитивные суждения. Я, например, имел с собой томик американского писателя Кастанеды. Читал его минут двадцать-тридцать – пока выезжали из города. Разум постоянно отвлекался на другое. Например, я искоса разглядывал пассажиров. Я люблю, когда среди пассажиров обнаруживается симпатичная девушка. Тогда можно ехать и думать о ней – например, пытаться угадать по ее сонному лицу, о чем она думает и хочет ли секса. Мне почему-то кажется, что все симпатичные девушки хотят секса. На мой взгляд… ну, если бы я был Богом и создавал мир, то было бы абсолютно логично сделать так, чтобы все симпатичные девушки постоянно ощущали неудовлетворенность своей половой жизнью. А некрасивые – наоборот, были бы абсолютно фригидны и самодостаточны. И если верить тому же Кастанеде – что мы сами каждое мгновение создаем и поддерживаем свой мир своим осознанием – получалось, что таки да! каждая симпатичная девушка в моем мире постоянно хочет секса! Но, даже в моем мире я был уверен, что хочет она это дело вовсе не имея в виду меня.

Никаких девушек среди моих спутников не наблюдалось. Автобус был заполнен только наполовину. И на большей части парных сидений сидели по одному дядьки с внешностью мелких начальников и тетеньки в возрасте менопаузы.

Еще я думал о предстоящем отдыхе. Это так называлось: отдых в санатории «Здравница Кузбасса». Было немного странно, что здравница Кузбасса находится не в Кузбассе, а в каких-то алтайских предгорьях, но для человека, использующего вместо туалетной бумаги российские рубли, подобная мелочь – не самая удивительная деталь мироздания.

Я получил путевку случайно и бесплатно. Случайность и бесплатность обычно взаимосвязаны. Главный редактор газеты, в которой я работал, возила нас на какую-то начальственную тусовку. Там были заместители губернатора, начальники департаментов, и почему-то множество журналистов. Все действо, впрочем, сводилось к простому выпиванию и закусыванию. Журналисты сидели за длинным П-образным столом. Во главе сидела заместитель губернатора – напряженно-улыбчивая тетка сорока с небольшим лет. Она не ела и не пила, но зато рядом с ней находился смутный быстроглазый тип, который время от времени привставал на стуле, как на стременах, и вполоборота к своей сановитой соседке вскрикивал шутливо и в то же время отчетливо:

– Тамара Сергеевна! А Иван Александрович не пьет!

Тамара Сергеевна и все присутствующие вперивались взглядом в какого-нибудь немолодого лысеющего и потеющего человечка журналистской наружности, который тут же хватал бокал и натужно делал большие глотки.

Я так и не понял, что это было. Но после того застолья мне почему-то дали путевку в Белокуриху. Почему именно туда – я тоже не знаю. А Тамара Сергеевна вскоре после этого попала в Госдуму. Наверное, все же было что-то в этом рюмочном мероприятии – предопределение судеб. Или по-русски лучше сказать: распределение?