Чтение онлайн

Уже темнело и включили прожектора. Они вспыхнули резким карцерным светом, отрезали астафьевский двор от сумерек и вечерней зари над рекой.

Из амбара вышла покурить лысая пузатая фигура. Это был известный фантаст-юморист Успенский. Я видел его еще, когда получал премию «Дебют» в Москве. Помню, он сильно выделялся на фоне рафинированных членов жюри растянутыми трениками, красным лицом и мятой футболкой, из-под которой торчало круглое пузо. Для меня тогда это было удивительно. Мне нравились его книжки, и я представлял его себе таким худым, злым, энергичным, человеком-ядовитой-осой. А он оказался алкогольным колобком с серыми глазками. Допился до сердечного приступа или чего-то в этом роде. Не смог присутствовать на вручении Силаеву премии, потому что после приступа и откачки врачами «скорой», продолжил пить у себя в номере.

В данный момент Успенский был в завязке и пил на банкете только брусничный морс. Стоял, курил, щурясь на прожекторы. К нему вышла его жена, пожилая редакторша местной газеты, слегка экстравагантного вида. Так выглядят после сорока женщины, не желающие ни стареть, ни молодиться. Когда я проходил мимо, она вдруг окликнула меня:

– Слушай, – сказала она, держа сигарету на отлете, – Мне понравилось твое стихотворение. Правда, я не поняла, про что оно. Слишком короткое. Но в нем было это – чувство поэзии. Такое редко встречается даже у поэтов.

– Спасибо, – сказал я.

– Ты когда собираешься в Москву? – спросила она.

– Я не собираюсь в Москву, – сказал я.

Она опустила сигарету и округлила удивленно глаза.

– Тебе обязательно надо в Москву. – заговорила она торопливо и даже забыла курить, сигарета тлела в ее пальцах, – Нельзя, чтобы ты просто пропал. Я много раз видела, как пропадают талантливые люди. Если останешься, это тебе гарантировано. Тем более, в твоем Кемерове.

– А что я буду делать в Москве? – спросил я, – Что у меня там будет, чего нет в Кемерове?

– Глупенький! – убеждала она, – Я дам тебе адрес Шендеровича, позвоню ему, попрошу, чтобы он помог. Он, конечно, не поможет. Он такой… но хоть что-то посоветует. А дальше ты сам сможешь! Я вижу по твоим глазам, что ты сможешь. И глаза у тебя красивые. Правда, в Москве тебе придется спать с мужчинами. Но ты сильный, ты выдержишь.

Я заржал, как конь, схватившись за живот и притопывая ногами по дощатому настилу.

– Дурачок… – сказала она с материнским вздохом, как говорят о хороших, но пропащих сыновьях, и затянулась сигаретным дымом – Тебя наверное, в Кемерове девочка ждет… С твоими глазами – обязательно есть хорошая девочка, которая ждет… Сидит, там, наверное, беременная…

Она заглянула мне в лицо и улыбнулась по-доброму печально. Вокруг ее глаз лучились морщинки.

– Нет, не беременная, – сказал я.

– Хорошо, что не беременная, – сказала она, странно отворачиваясь и делая голос сухим, – Только все равно… Миша! Ты слышал? Он не хочет ехать в Москву!

Успенский подошел к нам, посмотрел на меня, и сказал так же, как она, в сторону:

– Ну, что можно сделать, если человек в таком возрасте.

А потом уже мне:

– В Кузбассе ты ничего не высидишь. Ваша власть… Тот человек, который у вас главный – он ничего не понимает в искусстве.

– А посмотри, какие у него глаза, – сказала жена Успенскому.

Тот посмотрел на меня еще раз:

– Да, видел я уже его. И читал.

Он как будто хотел сказать что-то еще, но бросил окурок. И мы все пошли в амбар, потому что на улице становилось холодно.

Официантка собирала со стола пустые бутылки и расставляла полные. Симпатичная молодая женщина, с простым терпеливым лицом. Она ходила среди спонсоров и деятелей местного искусства, как призрак русского народа в глазах пьяного барина.

– Простите, – обратился я к ней, – А много ли им еще пить осталось?

– Еще пол-ящика водки, – она ответила мне так же, как те мужики во дворе, чуть испуганно, вежливо и отстраненно, будто я хотел ее в чем-то уличить.

Я неловко наклонился к ее уху и сказал, чуть запинаясь:

– Среди этого сборища вы единственный человек, на которого приятно смотреть.

Она молча повернулась ко мне.

– Поверьте слову писателя, – сказал я, чувствуя себя молодым идиотом.

– Спасибо, – сказала она, по-простому улыбаясь.

Я вздохнул, прошел к столу, сел, подвинул к себе большую вазочку с брусникой и стал есть ее чужой вилкой. Неожиданно подошла официантка и забрала у меня вилку.

– Я принесу вам ложечку к бруснике, – сказала она.

И принесла.

Силаев с Наташей целовались во главе стола долгими засосами, так что видно было молодое и стройное наташино горло, когда она откидывала голову для поцелуя. На них не обращали внимания. Спорили о чем-то. Иногда вслух произносили «Астафьев». Еще говорили про деньги. Про музей.

Я съел всю бруснику из вазочки и просто сидел. Еще один человек за столом тоже просто сидел – Успенский. Перед ним стоял пустой графин из-под морса. Мы встретились взглядами, и Успенский мне грустно подмигнул.

Наконец пол-ящика водки кончились. Мы погрузились в автобус и уехали из Овсянки. За окнами было темно. Иван был очень грустным, молчал и думал. Силаев и Наташа целовались. Со мной разговаривал местный поэт Нечаев, мордастый двадцатилеток:

– Мне кажется, что ты ссучишься, – говорил Нечаев, – Такие простые люди, как ты, быстро зазнаются.

– А с чего мне зазнаваться? – спрашивал я.

– Ну, как же, – разводил он руками, – Такая слава в таком возрасте.

– Какая слава… – говорил я, глядя в окно.

Автобус трясло. За окном мелькали темные деревья на темном небе.

– Ну, и глаза у тебя, – говорила мне жена Успенского, жалостливо усмехаясь, – Как же ты будешь с ними жить… с такими глазами…

– А вы помните, что я поклялся с вами переспать? – говорил ей поэт Нечаев.

– Ой, отстань от меня, – брезгливо морщилась она и махала рукой, будто отгоняя мух.

– Да-да, – говорил Нечаев и клал руку ей на колено.

И это выглядело, как фотография в жанре домашнего порно из тайного альбома школьной директрисы.

– Убери от меня свои поганые ручонки! – жена Успенского зло смахивала руку Нечаева с колена, а сам Успенский смотрел на молодого поэта, как на гадливого котенка, которого жалко пнуть и невозможно терпеть.

Мы приехали домой к Ивану. Он стал еще грустнее. Я что-то спрашивал. Он отвечал односложно. Мне казалось, что я ему мешаю, и поэтому я постарался поскорее собрать вещи и уйти.

– Я не могу тебя проводить, – сказал Иван, – Мне нужно к моей девушке. Доберешься сам. Куда там тебе надо?

Я сказал ему название автобусной остановки. Он объяснил, как туда доехать, на какой маршрутке.

Потом я ехал в автобусе и смотрел на людей, которые ехали со мной. Мне хотелось сказать кому-нибудь:

– А я получил литературную премию.

Я смотрел на девушку в джинсовом костюме, что сидела рядом со мной, и понимал: даже если она отвлечется от своего мобильника – вряд ли поймет мои слова. Наверное, решит, что так я к ней пристаю – придумал какую-то хрень, лишь бы заговорить. И сказать мне было некому.

Выйдя на нужной остановке, я, как и договаривался, встретился со своим другом Лешей. И сразу, как в воду, нырнул в другую жизнь. Мы долго вертелись по городу на красной «Ниве» с каким-то парнем. Снимали квартиру на трое суток, сидели в кафе, сидели в офисе арендодателей, покупали еду на весь срок борцовского семинара.

Я уже плохо соображал, когда вечером, в этой снятой на трое суток квартире, смотрел телевизор. В местных новостях показывали жену Астафьева. Она ругалась из-за того, что ее изобразили в памятнике вместе с мужем, из-за набережной в Овсянке, музея:

– За то, что эти люди делают, их Бог накажет! – решительно говорила она с экрана.

А потом показывали Овсянку, набережную, памятник, спонсоров, немножко меня и царь-рыбу из гнутой жести, которую установили на смотровой площадке над Енисеем. Там, где стоит теперь эта царь-рыба раньше росло дерево. Гнутое-гнутое, над самым обрывом. На него было принято повязывать цветные тряпочки – случайным туристам и молодоженам. Оно все было в бахроме из этих тряпочек. И как будто летело на Енисеем. А его спилили, чтобы поставить жестяную царь-рыбу в память Астафьева.

– Так сколько тебе денег дали? – спросил меня Леша, вытаскивая вещи из своей огромной спортивной сумки.

– Двадцать семь штук, – сказал я.

– Хорошо, – сказал он, – А что это вообще за премия?

– Астафьева. – сказал я.

– Да, – сказал он, – Я слышал про такого. Он тут жил, вроде. Да?

И следующие три дня для меня был только спортивный зал в лакированной вагонке по стенам, инструкторы, захваты, броски, болевые замки и хруст в суставах. Даже немного голову стряхнул, неудачно упав на спину.

Три года спустя я переехал в очередную съемную квартиру, и обнаружил там шкафы, забитые книгами, которые остались от умершей хозяйки, и не нужны были ее детям. Среди книг был Астафьев. Я нашел его «Царь-рыбу» и прочитал полторы страницы. Закрыл книгу, помолчал над ней, и поставил на место. Я никогда не читал Астафьева.

Мой друг П. решил рассказать нам о животных.

– Вот, например, пингвины, – поучительно распространялся он.

Мы лежали на пологом склоне холма. Под нами была оптимистично-зеленая июльская трава, а сверху такое же веселое бело-синее небо. Легкий теплый ветер с ароматом городской пыли навевал П. мысли о пингвинах.

– Это же потрясающий пример! – волновался П. – У пингвинов самки похожи на самцов так сильно, что их не различить!

– Это ты их не можешь различать, а пингвины могут, – возразил я.

П. единственный из нашей троицы сидел на траве, а мы с Пашкой валялись вразброс и страстно боролись с послеобеденным сном.

– Зачем же они тогда трахают всех подряд? – П. произнес это с интонацией Цицерона, выкладыващего в сенате последнюю бесприглядную правду о личной жизни Катилины.

– Кого это, всех подряд? – спросил я, – Российских полярников?

– Друг друга! – воскликнул П.

– Поразительно… – заключил я, полагая, что разговор о горячих антарктических пингвинах закончен.

Но П. был не согласен. Он имел козырь в рукаве.

– Они делают это без разбору! Кто на кого попадет – независимо от пола. Попал на самку – будут пингвинчики, на самца – ну, значит, на самца.

– Ну, ладно, – сказал я, – Примем эту странную гипотезу, что они неразличимы на внешность в половом смысле. Тогда самец действительно может полезть на самца по ошибке. Но с какой стати другому самцу, на которого лезет первый, это терпеть?

– Ну, природа у них такая, у пингвинов, – сказал П. и задумался.

А я продолжил развивать наступление:

– Где ты вообще услышал про то, что пингвины не могут различать самок и самцов?

В этот момент Пашка проснулся немного и примирил нас. Он сказал:

– Это слепые пингвины.

– Что? – спросил я.

– Ну, это слепые пингвины так себя ведут, – сонно бормотал он, – Представь себя на их месте: ты один, Антарктида, мороз, темно, и так всю жизнь… Им просто очень грустно и холодно, этим слепым пингвинам.

П. хотел, чтобы я научил его бить ногой с разворота. А у него не получалось. Что я могу поделать? Невозможно целыми днями просиживать перед монитором и бить ногой с разворота. П. думал, что я плохо показываю. Но я показывал как мог.

Беременная, которую мы поймали с картошкой, сидела и смотрела на нас. Думаю, П. хотел произвести на нее впечатление. Только ей было не до того. Она была беременная и сильно боялась. Когда вы беременны, то бояться приходиться гораздо сильнее, чем обычно. Так устроен мир, насколько я понимаю.

Она шла к остановке и несла на пару с дохленьким мужичком большую сумку свежевыкопаной картошки. Он держал за одну ручку, а она за другую. У нас как раз заканчивалась смена, и мы шли в контору, чтобы сложить дубинки и расписаться в журнале – мы работали ночными сторожами в садоводческом обществе. С нами шел папаша П. и начальник смены – бывший уголовный следователь, а теперь главный сторож.

Эти двое начали возмущаться, что она беременная, а он муж и не позволит. Я даже поверил им. А бывший следователь – нет. Мы отвели их к конторе, и беременная осталась с нами во дворе, а папаша П. и следователь завели мужичка внутрь. Через открытое окно было слышно:

– Номер участка и фамилия?

– Вы не имеете права!

– Номер!

– Не имеете!

Бывший следователь ходил по конторе кругами, а мужичок сидел посередине на табуретке и неловко оглядывался. С возмущением. Беременная нервно смотрела в окно на мужичка. П. просил его научить бить ногой с разворота. Я показывал.