Чтение онлайн

Я свой рывок прочь пережила полтора года назад. Осталась. Конечно, осталась. Хороший муж, хороший человек – и никакая любовь не оторвет от брака с таким. Или это любовь была никакая? Что уж теперь думать…

Но у Маши иначе все. Влад – умный, преуспевающий, но сухой. Холодный. И тяжелый. Похож на дорогостоящий, отлаженный, изящный механизм. Балует – нет, скорее, удобряет ее подарками и задавливает… чем задавливает, хотела бы я знать это слово… безвоздушием?

Машка – она подвижная, как дух. А он – стабильный и основательный, как… корень дуба.

И могли бы они образовать идеальную пару, еще как могли бы, но вот эта соревновательность самолюбивая в мужчинах, как же она все портит… Господи-боже-мой, помоги… и помилуй нас всех…

«Она девочка, – это Влад, – она должна подстраиваться под меня, стараться угодить моим вкусам. А не я. То, чего она ждет от меня, – того не будет. Так надо».

А чего она ждет? И как надо? А ведь была у них любовь, была…

Вообще, любовь – чудовищное посягательство. Жадность. Обсессия.

Даже самая невинная – а такая бывает? – сжирает приношения со скоростью шального огня и не насыщается.

Хочет больше, еще, еще… впивается укусом – яд зубов наркотичен… сжирает-сжигает мясо до белой кости – не заметишь… а потом зубы натыкаются на кость, и начинается скрежещущая борьба сущностей: «Она девочка, я мальчик, она должна подстраиваться…» Ууууууу…

Не будет подстраиваться моя маленькая сестра. Резону нет. Как дух не станет подстраиваться под плоть.

Помню, в день, когда она родилась, нет, за день до того, как она родилась, была пятница. Конец обычной недели рутинного школьного ада. Впрочем, не совсем обычной, не совсем…

Событие, окрасившее густо-черным мою привычную школьную истерику, было столь непоправимо, что даже думать об этом было страшно: я потеряла чужую книгу.

Одноклассница дала почитать мне том Конан Дойля. Рассказы – конечно же! – о Шерлоке Холмсе.

Том из собрания сочинений – черный с красными буквами на обложке, книга, отменяющая пытки школы и вне школы, стоило лишь раскрыть ее.

Шелковистая мелованная бумага цвета слоновой кости, черные буквы, втягивающие меня в тряский лондонский кэб – тонкие ноги лошадей – туман – тайны и злодейства – тонкие ноздри Холмса – кокаин? – туповатый Уотсон – забыла, забыла книгу в столе на уроке истории СССР…

Через урок прибежала – пусто в столе, лишь явственно пахло чьим-то хищным довольством мародера, еще бы – такая добыча…

Как могла забыть книжку? До сих пор не понимаю…

Мама одноклассницы пришла в школу. Посмотреть мне в глаза. У нее были очень толстые стекла очков. Ее глазки плавали серыми рыбками в иллюминаторах, и мне казалось, что я глубоко под водой, а как можно открыть рот под водой и что-то сказать? Я и молчала.

Мой адрес она узнала у классной руководительницы. Это было в среду.

В пятницу вечером к нам домой постучали – чужая мама все-таки пришла. Стоило ей увидеть большой живот моей маленькой мамы, как рыбки ее глаз метнулись за стеклами очков так сильно, что дернулись щеки.

Жаль, она не переменила решение ввиду неожиданного обстоятельства, не притворилась, что пришла с визитом от родительского комитета. Не смогла покривить душой,наверное.

Дама – чужая мама – терпеливо и деликатно поведала моей маме, что я потеряла книгу из собрания сочинений. Их собрания сочинений их Конан Дойля… о-господи-боже-мой…вот кошмар-и-ужас…

Мне было двенадцать лет.

Книги – единственное место на земле, где мне хорошо.

Книги – мой грех, моя страсть.

И вот выясняется, что я мало того, что! взяла! читала! чужую! книгу! так еще и потеряла ее! И теперь чужая женщина в доме интеллигентно нудит, укоряет и вопрошает, и ей нужно что-то отвечать…

Дама ушла, оставив все-таки свое натянутое прощение. Видимо, ввиду того самого обстоятельства, которое покачивалось тяжеленьким поплавком в большом животе маленькой мамы.

Мама вышла, оставив меня в комнате одну стыдиться и томиться ужасом вины, холодом залившей межреберье.

Повисшее в доме напряжение уже грозило разрядиться криком и битьем, но тут случились схватки, и маму увезли в роддом.

А потом родилась сестра.

Мне двенадцать лет. Ей ноль целых. Она умудрилась помочь мне еще оттуда.

Может, и родиться поспешила для этого? А может, наоборот, подождала чуточку?

Кто знает…

Когда следующая пятница разомкнула ворота школьной тюрьмы, и красный трамвайчик привез меня домой, там уже лежал сверточек-свиточек, ребеночек, сестра.

Нет, не красноватый уродец с припухшими мутно-синими глазами.

А четырехкилограммовый белейший ангелок с черешневыми глазами, светлыми кудрями – да! – и новехоньким носом. Курносым, как у меня.

Такой маленькой сестры не было ни у кого в классе. И не предвиделось.

Каким-то таинственным образом сестру записали мне в актив. То есть девочки в классе стали лучше ко мне относиться. А вслед за девочками, еще более таинственным способом, и мальчики.

Я приносила в класс черно-белые фотографии. Сестра у меня на руках. В кроватке с игрушками. Стоит. Плачет. Смеется.

Одноклассники смотрели. Им делалось нежно в переносице. Им выпадала передышка в ровесниковой гонке. И они завидовали мне.

Боже мой! Завидовать мне! Никто и никогда не завидовал мне. А… лучше не надо об этом.

Моя крохотная сестра… она меня украшала…

Когда на улице ночной лил дождь, мама лежала с мигренью, а отец допивал последнее где-то в своей компании и собирался с духом для пьяного домашнего триллера, я брала спящую сестру на руки, чтобы не одной смотреть из окна на желтый фонарь возле калитки. Не одной ждать железного взлязга щеколды и пьяных куражливых вскриков отца. Вдыхала запах младенческого сливочного виска, впивала губами щечку и так притискивала сестру к груди, что та кряхтела во сне.

Моя крохотная сестра… она меня утешала…

Когда она училась ходить, то падала несчетно раз. Попа была пышная и перевешивала – вниз тянула. Дитя. Упорное, усердное дитя. Многотерпеливое. Морщилось, шлепаясь на попку, и не плакало.

Я привязывала ей маленькую пуховую подушечку, чтобы не так больно было падать. На подушку она валилась потешно. И потешным было недоумевающее личико сестры. Ее черешневые глаза вопрошали: это что там у меня сзади? я просила вас об этом буфере? Именно такие взрослые вопросы, ага. И это было отчаянно смешно.