Чтение онлайн

– Вы знакомы? – с удивленной улыбкой произнес Влад. – Или?

– Нет, просто увидели сегодня друг друга через окно, – улыбнулась пришедшая.

– Знакомьтесь, – Влад обрел свою обычную невозмутимость, – это сестра моей жены – Лика.

Я старалась сосредоточиться на лице Машиной сестры, рассмотреть черты, уловить сходство, но ничего не получалось – веселящее облегчение от того, что не придется знакомиться с пассией Машиного мужа, слегка опьянило, и оттого лицо Лики виделось немного «не в фокусе».

Тогда я прикрыла глаза, откинулась на спинку кресла и чуть уперла ладони в край стола.

– Ты уверен, что ей по силам такое времяпровождение? – Голос Машиной сестры.

– Нет. Но я в отчаянии, – голос Влада был почти бесстрастен, – вчера она заявила, что эта девушка – единственная, кто может на нее повлиять. Я должен контролировать ситуацию. Я мужчина. Считай, что это форс-мажор.

– Что ты собираешься делать? Маша знает, что мы здесь?

– Нет. Она не знает, что мы здесь, я не знаю, где Маша, так что все по-честному.

– О господибожемой…

Я открыла глаза.

– Не беспокойтесь. Я уже прихожу в… в себя, – улыбнулась я, – и… здесь готовят суп?

– О, здесь готовят такие супы, Лера, – Влад заметно воодушевился, – например, ботвинью из раковых шеек. Хочешь?

– Очень! – Я вдруг почувствовала себя почти счастливой. Даже привычная слабость чуть отступила.

Официант записал заказ, разлил по стаканам «Перье» с запахом лайма, исчез. Влад извинился и вновь отошел от стола ответить на звонок по мобильному.

– Ты заметила, – заговорила Машина сестра, – он всегда как в маске? А меня всегда тревожили эти венецианские карнавальные надевалки на лицо, которые с дли-и-и-инным таким клювом.

А недавно один друг рассказал, что маски эти придумали в страшное время – во время эпидемий чумы. Люди пытались как-то заслониться от заразы, ну и вставляли в ноздри такие длинные турунды, пропитанные чем-то. Эти фитильки торчали из ноздрей сантиметров на десять. И чтобы обэстетить как-то этот видок, придумали надевать маску такую с «клювом», прикрывающим «фитильки».

А позже кто-то придумал раскрасить эти маски и надеть на карнавал.

Оттого-то они мне и страшны, видимо – несут инфу о собственном происхождении: аккумулированный страх многих людей, а я ловлю. Я вообще легко всякую дрянь и мерзость славливаю на свой радар. И тревожно сжимаюсь.

Я улыбнулась:

– Та же фигня, как говорят мои сетевые друзья.

– Он сказал, что перевез тебя к себе, ты как себя там чувствуешь?

– Перевез? – переспросила я. – Нет, не совсем так… Он привез меня утром в эту квартиру, просил некоторое время побыть там. В рамках объявления об услуге. Хочет поговорить, но не знает, когда почувствует себя готовым. Мне, в общем-то, все равно, где зависать, если Кафка рядом.

– Кафка?! «Все равно, где зависать, если Кафка рядом» – это просто постмодернистский слоган! – рассмеялась Лика.

– Ага, – заулыбалась я, – только мой Кафка – это кот.

– К-к-кот?! – Лика захохотала было в голос, но, спохватившись, прихлопнула ладошкой рот. – Офигеть! Супер! Ну, раз Кафка рядом, то нашего Владика снести тебе будет легче.

Она как-то враз посерьезнела.

– Пока его нет, расскажу тебе немножко из этой эпопеи, хочешь?

Я кивнула. Отпила минералки. «Горячего супа – горячего супа – горячего супа хочу».

– Как-то ночью, – начала Лика, – мне снится, что я вожусь с таким красивеньким мертвецом.

Ну, просто гламурный красавчик, а не труп. Глаза закрыты, оцепенение еще не началось, температура тела еще не упала, и даже не совсем ясно, труп ли, но по сюжету сна – считается, труп.

А мне по сюжету приходится с ним «разговаривать», монолог такой сценический произносить. Сижу, словно на сцене, в купе поезда, что несет меня куда-то стремительно к неведомому пункту прибытия. Сижу, поправляю лежащий у меня на коленках труп молодого мужчины, разговариваю с ним о каких-то его траблах, и он, представь, временами оживает и выказывает понимание. Потом я вижу себя в туалете и чувствую, как уходит из меня вода – стремительно и обильно, как никогда не бывает в жизни. Ой, прости, я про туалет за столом, – спохватилась Лика.

Я рассмеялась:

– И что же дальше?

– А дальше… Днем мне звонит Влад – можно ли приехать поговорить, форс-мажор у него, мол.

Приезжает и рассказывает, что пытался покончить с собой. Очень разумным способом: не ел и не пил никакой жидкости четверо суток. При этом вода покидала организм стремительно, а жажды не было вовсе – помнишь мой сон?

«Я, – говорит, – такой способ естественный выбрал, чтобы никого не привлекали по моему делу. Типа такой вот радикальный дауншифтинг.

Оставил записку предсмертную, в которой были одни цифры. Маша бы поняла, что к чему, это касалось только бизнеса, чтобы вовлеченные в него люди не оказались выброшенными на улицу моим поступком. Но никто посторонний не воспринял бы эту записку предсмертным посланием.

Но когда почувствовал, что силы покидают настолько, что уже вот-вот потеряю сознание, то все-таки испугался и открыл дверь в квартиру. Потом включил телефон прослушать сообщения. Услышал дочкин голос. Вспомнил твои слова, сказанные накануне. И передумал умирать. Выпил коньяку и поехал к Маше. Бороться дальше».

– Н-да… сон и явь, однако… тут тебе и возня с трупом-не-трупом, тут тебе и потеря воды, как не в жизни… А что за слова, сказанные тобой накануне?

– Да ерунда. Сказала, что никто не может заставить жить или умереть другого человека. Только сам.

Я замолчала и снова уплыла взглядом в никуда. Я не хочу заставлять себя жить. Это совершенно точно.

– А вчера он пригласил меня с мелкой – ну, моей младшей дочкой, – в гости к себе.

Созрел показать свое новое жилье – стильная и комфортная стодвадцатиметровая квартирка с двумя санузлами, сауной и камином. Моя сестра не хочет в этой роскоши жить, предпочитая свободу.

– Это где я сегодня провела день? – уточнила Лера.

– Да, там я тебя и увидела сегодня днем с улицы.

Ну вот, а вчера вначале он завез нас в «Глобус-Гурмэ», чтобы купить еды – Маша же там не живет, и никто, соответственно, не готовит. Покупал он по принципу «тебе нравится? дайте три!» Продавцы усердствовали, совали нам в рот на пробу сыры, хамоны, наливали вино. К чести Влада – он покупал все, что пробовал, все, на что дети – его дочка и моя – показывали пальцем…