Чтение онлайн

Жители больше не гордились своей жизнью, которую вели внутри, поэтому дома, казалось, отвернулись от улиц.

Мои ноги сами знали, куда идти, какие переулки выбирать, какие мосты избегать. В одном месте я проходил вблизи отеля, где работал мой отец.

«Больше, чем чего-либо ещё, — думал я, — мне хочется дать ему знать, что его сын сейчас пробирается в ночи! С опасностью для жизни! Рискуя ради куска мыла для своей матери, чтобы она была счастлива! И чтобы его отец был счастлив! И мог бы опять любить своего сына!..»

Адрес, который дал мне усатый мужчина, находился среди таких древних домов Амстердама, что они от старости наклонялись один к другому, как подвыпившие приятели, возвращавшиеся после весёлой вечеринки. Я постучал в нужную дверь, но никто не ответил. Я постучал ещё, погромче.

Может быть, мужчина схвачен и отправлен особым поездом в Германию на принудительные работы? Такое случается теперь ежедневно. Или, может быть, его застрелили на улице? Такое тоже случается, хотя и не каждый день. А может, в доме побывала облава и он сбежал через заднюю дверь?

Все эти мысли огорчали меня тем, что я не смогу получить мыло для моей матери.

Я собирался постучать ещё разок, как дверь раскрылась, и мужчина с усами втянул меня в тёмный коридор, прошептав:

— Пришёл? Это хорошо! Молодец!

Он держал маленький фонарик «кошачий глаз», который работал, если его сжимать с боков. Мужчина посветил на конверт, который был слишком велик для моего кармана.

Я засунул конверт под рубашку и расправил складки, чтобы конверт держался, но не был заметен со стороны.

— Отлично, — сказал он, — умница! Теперь слушай, я скажу тебе адрес!

Он произнёс адрес, выговаривая с затруднением слово gracht, канал, но я понял его.

— Я не пишу адрес, он тебе понятен?

— Понятен!

— Повтори!

— Кайзерграхт, 147!

— Отлично, отлично! Через секунду — ступай!

Он погасил «кошачий глаз», и коридор погрузился во тьму.

Я ощущал конверт на теле и табачное дыхание на лице. Затем рука легла на моё плечо, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы я мог проскользнуть в неё.

— Иди, — шепнул он, — иди!

Может быть, потому, что глаза привыкли к темноте, а может быть, из-за того, что я имел нечто опасное под рубашкой, но город выглядел как-то иначе. Казалось, что дома отвернулись от меня, но теперь не потому, что они стыдились себя, а потому, что они не хотели иметь со мной никакого дела.

Мускулы на ногах мелко дрожали.

«Ничего-ничего, — сказал я себе, — это не далеко! Меньше десяти минут. Десять минут максимум!»

Редкие прохожие старались держаться поодаль, и их тревожные взгляды говорили, что они не ожидали от меня ничего хорошего.

Я уже был на середине моста, ведущего к нужному мне дому, как голос из-за спины окликнул меня:

— Стоп, парень!

Я остановился, но не повернулся кругом, а лишь слегка ссутулился, изображая подчинение, но, главное, чтобы скрыть конверт.

Он обошёл меня и встал спереди. Пожилой немецкий солдат с глубокими морщинами на лице.

— Куда идёшь?

— Домой!

— Что ты делаешь на улицах так поздно?

— Я навещал мою тётю!

— Навещал? Один?

— Отец на работе, мать сидит дома с моими младшими братьями. Но родители хотели, чтобы моя тётя поскорее прочла вот это! — Я выхватил письмо от дяди Франса из кармана.

Солдат разглядел штемпель немецкой полевой почты.

— Оно от брата моей матери! От моего дяди Франса! Он сражается с коммунистами! Он воюет в России!

Не знаю, как выдержали мои нервы. Солдат какое-то время стоял молча в ошеломлении.

— Ну что ж, удачи ему!.. — Он легонько подтолкнул меня в моём направлении.

Не оглядываясь назад, я помчался, словно подхваченный порывом ветра; луна зашла за облака.

Женщина ждала меня в тёмном коридоре, одетая в то же самое светло-синее платье. Она прижала меня к себе, как будто мы были давно знакомы, потом опустилась на одно колено.

Снова я увидел, какая она красивая, за исключением зубов.

Вручая ей конверт, я хотел рассказать, как Провидение побудило меня взять письмо дяди Франса и как оно спасло меня на мосту, и это должно означать, что Бог наблюдает за мной и за ними тоже!

Но для меня оказалось слишком трудно сказать всё это по-немецки, да и не было времени для рассказов.

Она открыла конверт и с серьёзным выражением лица проверила содержимое. Казалось, что обо мне забыто. Но секунду спустя она с грустной улыбкой протянула мне маленький свёрток, перевязанный шнурком.

Даже сквозь бумагу я почувствовал аромат лавандового мыла!

— Спасибо вам! — сказал я.

— Нет, это тебе спасибо! — ответила она.

Я побежал домой.

— Ты работал? — спросила меня мать.

— Да, работал!

— Почему же ты не кладёшь деньги в банку?

Я подошёл к ней и сказал:

— Закрой глаза!

Ночью, когда отец вернулся с работы, я слышал, как смеющаяся мать возбуждённо говорила ему:

— Понюхай меня! Понюхай, как пахнут мои волосы и кожа!

Это была зима Сталинграда.

Письма от дяди Франса перестали приходить. В беспокойстве за его жизнь мать опять и опять перечитывала последнее полученное письмо. Впервые за всё время она спросила отца — что сообщали по радио его друзья?

— Не так-то просто объяснить! — ответил он. — Если Германия выиграет это сражение, то Россия окажется разрезанной надвое. Если же победит Россия, то Гитлеру несдобровать!

Временами я молил Господа, чтобы мать получила письмо: «Всего лишь одно письмо! Только бы она узнала, что её брат ещё жив!»

Иногда же, начав с такой просьбы, я терял контроль над своими мыслями и переключался на выпрашивание у Бога мотоцикла с коляской.

Мой отец, одетый в шлем и перчатки, вёл бы мотоцикл, а я сидел бы в коляске, тоже одетый в шлем и перчатки!.. Проходя на большой скорости крутые повороты, коляска приподнималась бы над землёй, а отец смотрел бы на меня — всё ли в порядке? — и подмигивал бы мне, понимая мой восторг от такой жизни! Мы заезжали бы в дальние деревни, где меняли бы у крестьян украшения и табак на картофель, ветчину, яблоки, молоко, сыр… И при каждой остановке отец представлял бы меня всем: