Ненависть к тюльпанам
Шрифт:
— Откуда, чёрт побери, эта вонь? — оборвал меня Уиллем. — Что-то горит?
— Проклятье, я забыл, что поставил сковороду на огонь! — Я подскочил и побежал к плите.
Уиллем пришёл следом за мной.
— Я думал, ты ненавидишь тюльпаны! — сказал он.
— Да, это так! — ответил я, выбрасывая в мусорное ведро цветы, выдернутые в палисаднике у соседа, предварительно отрезав от них кухонным ножом луковицы. Я отмыл луковицы, просушил их посудным полотенцем и порезал ломтиками, которые перемешал с маслом на сковороде.
— Совсем неплохо пахнет! — заметил Уиллем.
— Да, как будто жаришь обычный лук!
Когда ломтики достаточно подрумянились, я положил их на тарелки для каждого из нас, подал на стол с ножами и вилками и разлил на двоих остатки джина.
— Был ли это Божий знак — загоревшаяся сковорода? — спросил Уиллем.
— Я не знаю! — ответил я, поднимая свой стакан. — Это блюдо — то, чем мы питались в последнюю зиму войны! Нет, ты не ел! Ели только взрослые, и я вместе с ними! Приятного аппетита!
Я с улыбкой наблюдал за ним, потому что поначалу вкус луковиц отнюдь не плох, и только через несколько минут начинается жжение во рту, в горле и в животе.
С первым же куском для меня всё вновь ожило: и дымный запах войны, и дни с тощим супом.
— Ты знаешь, Уиллем, истина всегда ужасна! Правда горька, как… дерьмо! Но правда была в том, что к завершению войны мы все были очень измучены и не переживали за происходившее на соседней улице! Наше беспокойство замыкалось на себе и на своих близких!.. Да, возможно, девочка права в том, что люди стремятся к жестокости и к убийству! Во всяком случае, некоторая часть из них! Но жизнь в те дни была настолько изматывающей, что чужие беды не могли привлечь нашего внимания!
Гримасы исказили лицо Уиллема, и я почти хохотал, видя его реакцию на съеденное. А может быть, он просто подавился.
Похлопывая себя по груди, он сумел только выговорить:
— Тем не менее, Бог всё ещё обвиняется!
— Верно! Итак, Бог, как Ты оправдаешься в смерти Анны Франк из дома 263 по Принценграхт?
Естественно, опять наступила тишина, но совсем не такая, как прежде. Теперь в ней чувствовалось присутствие некоей опасности.
— Молчание — знак согласия! — закричал Уиллем. — Ответчик обвиняется! Как заговорщик! Как военный преступник!
— Сейчас будет оглашён приговор!
— Я предоставляю это тебе! — сказал Уиллем, кашляя и запивая джином.
— Независимо от того, где мы окажемся, Уиллем и я навсегда остаёмся сокамерниками! Наша тайна — это наша тюремная камера! Тем самым, Бог приговаривается разделить с нами эту презренную камеру до тех пор, пока Он не совершит то, что его жертва Анна Франк назвала — вновь возвеличит нас!
— Аминь! — заключил Уиллем.
Затем опять воцарилась тишина. Наша!
Молчание двух человек, сказавших всё, что должно быть сказано, и просто выдерживавших подобающую паузу.
На этот раз у двери, прощаясь, мы обняли друг друга.
— Скажи мне, — попросил Уиллем, — твой рассказ… Это всё действительно правда? Всё так и было?
— Разве могу я солгать моему родному брату?