Чтение онлайн

«Ах, вот откуда ветер дует. Трус», — подумал Боденштайн, но его лицо оставалось непроницаемым. Нирхоф тоже стремился к высшим сферам, но при этом, с его политической позицией, в настоящее время у него вообще не было шансов перебраться в Висбаден [12] . Может, он рассчитывает на пост начальника окружного управления?

— Вы должны это выяснять иным способом, — решительно покачал головой Нирхоф. — Вы не будете производить никакого официального обыска. Дискуссия окончена.

— Вы ведь можете сказать, что я самовольно добился судебного решения, — предложил Боденштайн.

Мимолетный проблеск надежды озарил лицо Нирхофа, но тут же вновь надвинулись грозовые облака.

— Чтобы мне сказали, что я не знаю, что происходит в моем ведомстве? Забудьте об этом!

Боденштайн посмотрел на часы.

— Мы не можем больше ждать. Следы остывают. Я хотел бы поговорить с вдовой Гарденбаха. Если она что-то знает, нам не потребуется определение о производстве обыска.

Нирхоф боролся с собой.

— Расследованием смерти Гарденбаха занимается Управление уголовной полиции земли Гессен, — напомнил он руководителю отдела К-2 и поднял обе руки. — Если вы будете разговаривать с фрау Гарденбах, то рискуете нарваться на неприятности. В любом случае я ничего не знаю.

Боденштайн понимал, что на данный момент ему больше нечего ждать. Он поблагодарил Нирхофа за беседу, поднялся и вышел из кабинета.

Карин Гарденбах, вся в черном и с отсутствующим видом, сама открыла дверь выложенного клинкером бунгало. Она не могла вспомнить Боденштайна и Пию. Шок, вызванный сообщением о самоубийстве ее мужа в воскресенье, отозвался у нее провалом памяти, и она сначала приняла обоих за свидетелей Иеговы, которые обычно ближе к вечеру любят у дверей дома вести беседы о Библии. Только после того, как Боденштайн показал свое удостоверение, ее недоверие исчезло и она предложила им войти. В глубине бунгало появились две девочки-подростка с робкими бледными лицами, и Боденштайн понял, что Гарденбах своим самоубийством навсегда и безвозвратно разрушил загородную идиллию благополучной семьи. Лицо фрау Гарденбах прорезали глубокие складки. Женщина, которая в течение всей супружеской жизни была предана своему добропорядочному мужу, казалась столь удрученной горем и такой беспомощной, что ее можно было сравнить с матросом, который встал за штурвал после того, как капитана выкинуло во время шторма за борт. Боденштайн испытывал глубокое сожаление по поводу того, что был вынужден еще глубже будоражить жизнь, которая и без того пошла наперекосяк.

— Как вы? — сочувственно осведомился он после того, как они принесли свои извинения за беспокойство и обменялись формальными любезностями. Фрау Гарденбах провела их в гостиную, которая отражала обывательскую безукоризненность человека, который еще недавно жил здесь. Рустикальная дубовая мебель, старомодная тумба под телевизором, громоздкий буфет, фикус.

— Нормально. — Фрау Гарденбах мужественно улыбнулась, соблюдая правила приличия. — Садитесь, пожалуйста.

Боденштайн и Пия присели на диван, который наверняка использовался только по праздникам. Фрау Гарденбах села в кресло, неудобно расположившись на самом его краю.

— Чем я могу вам помочь? Я думала, что расследованием по делу моего мужа занимается Управление уголовной полиции земли.

— Это верно, — кивнул Боденштайн, — мы расследуем одно убийство, однако все сводится к тому, что самоубийство вашего мужа может быть связано с нашим случаем.

— Вот как? — подняла брови фрау Гарденбах.

— Фрау Гарденбах, — Боденштайн немного наклонился вперед, — не изменился ли ваш муж каким-то образом в последние недели? Не создалось ли у вас впечатление, что его что-то тяготило?

— Меня уже спрашивали об этом люди из Управления уголовной полиции земли, — пожала плечами фрау Гарденбах. — Я не замечала ничего такого. Он вел себя как обычно. Пока… пока он…

Она запнулась и сделала неопределенное движение рукой.

— Он оставил прощальное письмо? — спросила Пия.

Фрау Гарденбах замялась, затем опустила голову. Боденштайн и Пия обменялись быстрыми взглядами.

— Вы знаете, почему он лишил себя жизни? — тихо спросил Боденштайн.

Женщина подняла голову и пристально посмотрела на него. Потом она обернулась, желая удостовериться, что девочек нет поблизости и они не слышат разговор.

— Я хочу продать дом и уехать отсюда, — произнесла она с решительностью, к которой сама еще не привыкла. — Все было ложью.

Она встала, подошла к окну, скрестив руки на груди, и повернулась к ним спиной.

— Я выросла в строгой католической семье, — сказала она сдавленным голосом. — Всю свою жизнь я твердо верила в определенные ценности и имела свои представления о морали. Мой муж был членом совета церковной общины, членом родительского совета школы, состоял в правлении гимнастического союза. Он был строг по отношению к себе, ко мне и к нашим детям, но он был справедлив. Все роли у нас были четко распределены, и это было для меня в порядке вещей. Я доверяла своему мужу, верила в него. И сейчас он просто оставил меня в одиночестве.

Она повернулась. В ее голосе слышалась нотка горечи.

— Он не оставил мне никакого прощального письма. Ничего. Никаких объяснений. Он пошел утром прогуляться, как всегда перед завтраком и посещением церкви. А потом просто… застрелился. — Фрау Гарденбах расправила плечи. — Я не могу здесь больше оставаться. Я не могу больше выносить взгляды людей. Позор.

— Мы предполагаем, что ваш муж подвергался шантажу, — сообщил Боденштайн.

— Шантажу? — Фрау Гарденбах заставила себя улыбнуться вымученной улыбкой. — Что за ерунда? Вы же его знали. Он всегда был корректен и абсолютно прямолинеен. Чем же тогда шантажировали моего мужа?

— Вашего мужа втянули в какое-то дело, — осторожно сказал Боденштайн. — Мы нашли достаточно компрометирующие видеозаписи с участием его и одной молодой женщины.

— Как вы можете такое утверждать? — Голос вдовы Гарденбах звучал недоверчиво. Она опять села.

— Мы думаем, — вмешалась Пия, — вашего мужа шантажировали именно с помощью этого фильма, требуя не давать хода важным документам, касающимся мошенничества, что привело бы к срыву всего расследования. Возможно, он боялся, что все раскроется, и не мог больше жить с этим страхом. Скорее всего, это и стало причиной его самоубийства.

Когда Пия замолчала, воцарилась мертвая тишина. Фрау Гарденбах с трудом сохраняла остатки самообладания.

— Мой муж заставил меня глубоко страдать, так как собственноручно лишил себя жизни, — прошептала она, — но он никогда, ни разу не подвергался шантажу. И никогда не изменял мне с другой женщиной. Это простая подтасовка.

— Мы не заинтересованы в том, чтобы нанести ущерб репутации вашего мужа, — ответил Боденштайн. — Речь идет о расследовании убийства, в котором замешан мужчина. И мы предполагаем, что он также шантажировал вашего мужа. Мы ищем документы, которым ваш муж, возможно, не дал хода. Он мог хранить эти документы здесь, в вашем доме.

Фрау Гарденбах разрывалась между глубоко засевшим в ней принципом, в соответствии с которым она считала себя обязанной помочь полиции и правоохранительным органам, и желанием навсегда сохранить образ мужа таким, каким она его себе слепила при его жизни.

— Вы не могли бы поискать в кабинете вашего мужа? — попросила Пия женщину, но та с возмущением отказалась выполнить эту наглую просьбу.

— Я бы никогда не стала шарить в письменном столе моего мужа, — ответила фрау Гарденбах глухим голосом. — Никогда. Я не верю всему этому. Наверное, вам сейчас лучше уйти.