Чтение онлайн

Мужчина недоверчиво поднял глаза:

— Вы ведь не хотите сказать, что это я… Изабель?..

— Вы видели ее за несколько часов до смерти, — возразил Боденштайн. — Ваша жена ушла от вас. Вы не знали, где она находится. Вероятно, вы испытывали ярость и ревность.

— Нет-нет! Это не так! — резко прервал его Керстнер. — Я не злился на нее и не испытывал ревности… больше не испытывал.

— Почему — больше?

— Потому что… — начал он, но потом замолк.

— Просто скажите нам, чего от вас хотела вчера ваша жена.

Керстнер кусал губы, опустив голову. Затем совершенно неожиданно начал рыдать. Он был в полном отчаянии и даже не пытался вытирать слезы, струившиеся по его лицу.

Неделя началась с совещания всех сотрудников отдела К-2 в семь часов утра. После пары относительно спокойных недель им предстояло расследовать сразу два дела, но дело о самоубийстве главного прокурора Гарденбаха передали в Управление уголовной полиции округа. Впрочем, Боденштайна ничуть не огорчил тот факт, что пришлось передать в вышестоящую инстанцию дело Гарденбаха, которое легко могло стать событием политического значения.

Он слушал, как его сотрудники собирали первые фрагменты дела Изабель Керстнер, которые, хотелось надеяться, через некоторое время образуют полный пазл. Франк Бенке, старший комиссар уголовной полиции, был следующим по рангу в отделе после Боденштайна. Два года назад он вместе со своим шефом перешел из полиции Франкфурта в Хофхайм. Родившийся и выросший во Франкфурте, он слегка надменно называл все, что находилось за пределами города, «глубоким тылом». Комиссару уголовной полиции Каю Остерманну было около сорока. Десять лет назад при участии в операции в составе отряда полиции особого назначения он потерял ногу, и с тех пор печальная судьба заставила его тянуть лямку в отделе внутренней ревизии. Когда Боденштайн перебрался в Хофхайм, он сделал запрос на Остерманна и получил положительный ответ. С тех пор Кай со своим острым умом и памятью, сравнимой разве что с компьютером, стал незаменимым сотрудником К-2.

Четвертый в команде — самый старший по возрасту, — Андреас Хассе, служил комиссаром уголовной полиции многие годы. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, с каштановыми волосами мышиного оттенка. Его прическа с пробором сбоку напоминала парик. Он носил костюмы коричневого цвета и коричневые туфли на резиновой подошве. При реорганизации, проводившейся два года тому назад, он надеялся, что его назначат руководителем нового отдела, но его расчет оказался ошибочным — повышения он не получил. Боденштайн подозревал, что Хассе, в той или иной степени, сидя за своим письменным столом, просто ждал выхода на пенсию. Самой молодой сотрудницей К-2 была ассистентка Катрин Фахингер, худая бледная женщина лет двадцати пяти. Она начала работать в команде Боденштайна зимой и прекрасно справлялась со своими обязанностями.

Еще накануне во второй половине дня Остерманн навел справки через полицейскую сеть и Интернет и выяснил, что погибшая молодая женщина с точки зрения полиции не являлась безупречной личностью. Лишение прав за вождение автомобиля в состоянии алкогольного опьянения, нарушение закона о наркотических средствах, езда без прав, кража в магазине, нарушение общественного порядка — многое было на совести Изабель Керстнер. Боденштайну удалось убедить дежурного прокурора, что необходимо срочное вскрытие для выяснения обстоятельств смерти молодой женщины, и Пия Кирххоф составила для прокуратуры предварительный отчет. Из досье Пии Боденштайн знал, что раньше она работала в К-2 во Франкфурте, правда, не в его отделе. Через семь лет перерыва в работе вновь вернулась в профессию, но вместо назначения во Франкфурте получила должность в Хофхайме. О ее личной жизни Боденштайн ничего не знал. Разумеется, он был рад получить в лице Кирххоф помощь для своей команды.

— Вскрытие тела Изабель Керстнер назначено на десять часов утра сегодняшнего дня, — объявил Остерманн. — Вы сами поедете, шеф?

— Нет, — покачал головой Боденштайн. — Я еще раз посещу ветеринарную клинику и поговорю с сотрудниками Керстнера. Франк, займитесь этим вы.

— Обязательно я? В прошлом году я три раза участвовал в подобных мероприятиях, — запротестовал Франк Бенке.

— Если не возражаете, шеф, поеду я, — сказала Пия.

Боденштайн недоуменно поднял брови. Она хочет завоевать его расположение или оказать услугу Бенке своим явно заманчивым предложением? Как любой другой, Бенке весьма неохотно ездил на вскрытие, но присутствие сотрудника уголовной полиции и представителя прокуратуры при данной процедуре трупа было досадным правилом.

— Кай, попытайтесь восстановить биографию погибшей, — распорядился Боденштайн. — Родители, детский сад, школы, образование и так далее. Нас интересует абсолютно все. Фрау Фахингер, вы и Хассе поезжайте в Келькхайм и поговорите с соседями. Все понятно?

— Так кто едет в институт судебной медицины? — спросил Бенке.

— Фрау Кирххоф, — ответил Боденштайн, не поднимая глаз. — Узнайте в лаборатории, как продвигается исследование автомобиля. За работу, коллеги. Следующее совещание ровно в четыре часа. И к этому времени мне хотелось бы иметь первую информацию.

Все кивнули и поднялись, чтобы приступить к делу.

— Одну минуту, фрау Кирххоф, — попросил Боденштайн.

Пия остановилась. Оливер откинулся назад на своем стуле и внимательно посмотрел на нее.

— Как вы уже наверняка заметили, — сказал он, когда другие покинули помещение, — я не приемлю авторитарный стиль руководства. Но в каждом коллективе должен быть кто-то, кто определяет игру. В нашей команде это я. И я рассчитываю на то, что мои указания будут выполняться.

Пия ответила на его взгляд. Она поняла, что он имел в виду.

— Я и не думала подвергать сомнению ваши распоряжения. Но я заметила, что Бенке не особенно горел желанием. А поскольку я уже пережила в своей жизни достаточно вскрытий и для меня это не обременительно, то и предложила поехать вместо него.

Боденштайн задумчиво кивнул.

— Ну хорошо. — Он отодвинул стул, поднялся и улыбнулся. — Кажется, судебная медицина — близкая для вас сфера. Я вчера заметил, как непринужденно вы там себя вели.

— Верно, — кивнула Пия. — Я шестнадцать лет была замужем за доктором Хеннингом Кирххофом. Мы жили недалеко от института, и, поскольку он был трудоголиком, мне приходилось ходить туда, если я хотела его увидеть. Соответственно, отсюда мой опыт в области судебной медицины.

— Вы были замужем? — Боденштайн увидел подходящую возможность побольше узнать о своей новой коллеге.

— И продолжаю быть, — ответила Пия. — Но мы с мужем расстались почти год назад. Вы на меня не сердитесь?

— Да чепуха. — Боденштайн неожиданно ухмыльнулся. — Я бы с удовольствием отправил Бенке на это вскрытие. Но на этот раз парню удалось увильнуть.

Пия вошла в помещение, где должно было состояться вскрытие трупа Изабель Керстнер.

— Пия! Как я рад тебя видеть! — воскликнул профессор Томас Кронлаге, руководитель Франкфуртского института судебной медицины, мужчина лет пятидесяти пяти, с фигурой тридцатилетнего атлета, с коротко остриженными светлыми волосами и быстрыми светлыми глазами. Раскинув руки, он улыбался во все лицо.

— Привет, Томми! — Пия тоже улыбнулась, и они обнялись. — Я тоже рада.

Бывали времена, когда Кронлаге был ей более близок, чем ее собственный муж. Он вместе с ней переживал ее напрасные усилия по спасению брака с Хеннингом Кирххофом, заместителем руководителя института судебной медицины. Кирххоф, который все еще продолжал оставаться Мужем Пии, был не простым сотрудником института, а являлся одним из немногих специалистов в области судебно-медицинской антропологии в Германии и звездой в своей мрачной профессии. Его коллеги дали ему тайную кличку Бог Мертвых, и в какой-то момент именно эти его «клиенты» привели брак Пии к краху, поскольку он не мог забыть о работе даже дома. Хеннинг как ученый пользовался огромным авторитетом, даже Пия восхищалась своим мужем и боготворила его. Но когда дошло до того, что она начала разговаривать с мебелью и картинами, ей стало понятно: брак с гением означает одиночество. Почти год назад в марте Хеннинг полетел в Австрию осматривать место, где произошел несчастный случай с участием фуникулера, не простившись с Пией. Она ушла из их общей квартиры в старинном доме на Кеннеди-аллее в Заксенхаузене. Муж это понял лишь спустя две недели.