Чтение онлайн

Я поискала. И ничего не нашла. В Шэроне обнаружилось два русских садика, оба хорошие, но ни в одном из них не было американских детей, и оба были далеко от озера. Явно не то. Я плюнула на поиски того, не знаю чего, к тому же мы на тот момент уже решили отдать сына в «аборигенский» сад. Тему закрыли и думать забыли.

Зачем я им сказала, сколько плачу няне? Какое их дело? На вопрос о стоимости дома, правда, прямо не ответила и посмотрела. Они, кажется, поняли, что со мной такие разговоры вести не надо, и быстренько уехали. Познакомились, называется. Мужу так и сказала: «Увидела, наконец, вторых „русских“. Брайтон Бич на выпасе. Говорить не о чем».

В следующий раз я встретила её одну, без мужа. Она высаживала какие-то цветочки в саду, а мы с мальчишками проходили мимо. Младший спал в коляске, зато старший с визгами побежал к ближайшему не то зайчику, не то гномику и попытался его уволочь. Пришлось игрушку отнимать, водворять на место и извиняться, а заодно отвечать на вопросы про возраст, что умеет, на каких языках говорит и т. п. Решила похвастаться тем, что сын собирал puzzles из двенадцати кусочков, а то и из двадцати.

– А у меня дети в три-четыре года из ста кусочков puzzles собирали.

– А разве ваши дети тут выросли?

– Ну, вообще-то мои дети тоже тут выросли, мы же в семидесятые годы приехали, но им уже было, конечно, не три и не четыре. Младшему было семь, а старшей десять.

– Тогда о каких детях речь идёт?

– Да у меня же тут садик был. Двадцать лет. Пол-Шэрона ко мне ходило, все русские, да и американцы многие.

– А, так это вы держали садик? Мне тут много про этот садик рассказывали, очень хвалили, но никто не знал, ни где конкретно он находится, ни кто его держит.

– Вот ведь как… Полгорода вырастила, всего пять лет как закрылась, а уже никто не помнит. – Она как-то вдруг потемнела лицом и положила тяпку на землю.

– Да что вы, помнят! Просто имени и адреса не знают, их дети уже ходят в другие сады, а сами они слишком старые для вашего сада. Ваши выпускники сейчас в средних и старших классах школы, в университетах, а я разговаривала с мамами малышей. Про то, что в Шэроне был замечательный домашний садик, знают все.

– Да, помнят. До сих пор приходят и родители, и сами детки навещают. Очень приятно. Садик действительно был замечательный. Как я их развивала, любила, кормила! Ко мне очередь была, попасть невозможно было.

– А что ж закрылись?

– Ну, здоровье стало не то… Немолодая уже.

Она опять взялась за тяпку и продолжала работать. Тема явно была закрыта. Я подумала, что женщине, судя по всему, лет пятьдесят, если не меньше, – совсем, мягко говоря, не старуха. Чего прибедняется-то? Вон как тяпкой орудует.

– Мы познакомились с другой «русской» семьёй, – радостно сообщила я нашим соседям-доброхотам. – У неё, оказывается, садик был.

– Был, был, у неё рак нашли пять лет назад, пришлось закрыться; детей в другие сады перевели.

– Ой, а как же она сейчас?

– Да ничего, вроде вылечили, но она на пенсию вышла. Муж работает ещё.

Мы по-прежнему редко виделись, но периодически друг на друга натыкались: улица действительно маленькая. Я познакомилась с их взрослыми детьми и вбила, наконец, сыну в голову, что гномик на газоне не игрушка. Они сдружились с моей няней, и выяснилось, что зарплатой её они интересовались лишь потому, что старшая дочь искала на тот момент няню детям. Мне по-прежнему была чужда их манера одежды, разговора и поведения, но разглядеть за этим добрых, открытых и порядочных людей труда уже не составляло.

Каждое лето в августе мы устраиваем block party: жители двух маленьких улочек, образующих наш круг, собираются в выходной день, жарят мясо, приносят салатики, выпивку, десерт; детишки играются и поливают друг друга из шлангов; новые соседи знакомятся со старыми, старички делятся воспоминаниями о том, на что была похожа эта улица в 1969 году, когда построили первые дома, а мамаши обмениваются рецептами. Всем весело и хорошо, лишь бы дождя не было.

Мы стоим с одной из соседок на тротуаре, обсуждая меню предстоящей партии. Я, как всегда, последняя на раздачу, ничего не запланировала и не приготовила. Интересуюсь, что бы такое принести, чего никто больше не принесёт. В этот момент моя русскоязычная знакомая выходит на крыльцо и начинает поливать цветы.

– Добрый вечер, – кричит соседка, – на block party придёте? Мы не получили от вас ответа ещё!

Она выпрямляется, устало смотрит на нас и тихо говорит:

– Нет, мы не придём, не сможем. Я плохо себя чувствую.

– Что, опять? – так же тихо спрашивает соседка.

– Опять.

Она берёт свой шланги и уходит в другой конец двора. Она явно не в настроении с нами беседовать. Мы быстро меняем тему и продолжаем перечислять обещанные соседками десерты. Мы молоды, у нас маленькие дети, мы не хотим думать о собственной и чьей бы то ни было смерти. Завтра block party, нам нужно обсудить меню.

Я вижу её несколько раз осенью – они едут куда-то на машине. Она худеет, бледнеет, плохо себя чувствует и ни с кем не разговаривает, разве что бегло здоровается. Потом я её уже не вижу да и не думаю о ней, если честно. Старший сын пошёл в школу, дом, дети, работа…

В один прекрасный день я заворачиваю на нашу улицу и вздрагиваю: на их доме висит знак «на продажу». В окнах темно, машины нет. Пытаюсь выспросить у соседей, что случилось, когда, куда делся муж. Никто ничего не знает. Все были заняты этой осенью, а они уже пару месяцев как не показываются. Кажется, она ещё не умерла, а переехала в hospice – дом для умирающих. Ей теперь нужен постоянный уход, и он переехал поближе к ней, а дом продаёт. Но это слухи.

Потом знак исчезает: дом продан.

Я стою на детской площадке в солнечный зимний день. Кибальчиши скатываются с горок и бегают по лесенкам, а мамы пытаются согреться горячим кофе и разговорами. Мой старший сын играет с каким-то мальчиком, я беседую с его мамой. Это её младший сын, «сюрприз» в довольно зрелом уже возрасте. Двое старших заканчивают школу. Спрашивает, где мы живём.

– Да на Луговой, маленькая улочка такая, вы не знаете, небось.

– Как же не знаю? Мои старшие туда в садик ходили пятнадцать лет назад. Русская женщина его держала. Лучший сад был в городе, на мой взгляд. Сколько же в ней было энергии, как она их здорово учила, как вкусно кормила! Они домой идти не хотели, все выходные понедельника ждали. Вы знаете, они до сих пор многое по-русски понимают. А с младшим ткнулась в прошлом году – нет его. Закрылся садик.

И другого такого нет.

– Да, закрылся садик…

Некрасивая она. Ни косметика не поможет, ни лучший парикмахер, ни щадящий покрой платья – ничего. Несчастливый билет в генетической лотерее: чересчур вытянутое лицо, очень длинный нос, совершенно блёклые глаза, полное отсутствие подбородка, крошечное плоское туловище на слишком большой заднице и короткие кривые ноги впридачу. Между верхней и нижней частями тела разница в три-четыре размера. Я ничего не могу с собой поделать; всё время чувствую себя неловко, как если бы разговаривала с инвалидом или нищим. Внешне это не проявляется, боже упаси. По крайней мере, мне очень хочется верить, что не проявляется – это было бы верхом невоспитанности с моей стороны. Но избавиться от мерзенького чувства жалости, от мыслишек о незаслуженной своей везучести или от нет-нет да и мелькающих в моём мозгу фразочек типа «не дай-то бог такой родиться» я ещё не научилась. Кидайте в меня камни.