Чтение онлайн

— Карош и еще карош немножко. — пролепетал он, следя, как она оттирала стенки термоса.

— Уже гут, — ответила Оксана, выпрямляясь. Комендант жадно рассматривал ее разрумянившееся лицо.

— Не карош, — сказал комендант. — Господин полковник будет сам посмотреть. Господин полковник любит чистота...

— О, кто же ее не любит? Солдат тоже любит.

— Украинец не понимает чистота, — сказал комендант и проглотил остаток сардельки.

— Тогда берите и мойте сами! — шутливо подала она тряпку коменданту.

— О нет, Оксана — карош украинка! Оксана поедет послезавтра с нами в Тесмань. Ты знайт Тесмань? В машине полковника поедешь, обед будешь подавайт. Карош?

Оксана знала, что с Ямпольского аэродрома группа самолетов должна была вот-вот перебазироваться на какой-то другой. Об этом были разговоры сразу же подле того, когда сюда прибыл новый полк дальних бомбардировщиков. Говорил об этом и повар, который уже успел отослать туда часть девушек из прислуги. И вот теперь она слышала про это уже вполне определенно. Оксана намекнула коменданту, что она уже давно не была дома, что по ней соскучилась старая мать. Немец погрозил Океане пальцем, ущипнул за руку и, удовлетворенно захохотав, ушел.

Девушки уже пользовались доверием у охраны аэродрома и могли уходить в город на короткое время. Оксана сразу же решила оповестить своего дядю-часовщика. Окончив мыть термосы, она вышла посмотреть, в самом ли деле техническая служба готовится к отъезду. Да, солдаты повсеместно укладывали вещи, паковали. Комендант говорил правду. Послезавтра перебазируются. Поездка с полковником Торманом ничего хорошего Оксане не обещала. Кроме того, если она немедленно не свяжется с партизанами, дело, которое они вынашивали, останется неосуществленным.

Оксана отпросилась под вечер сходить в городок. Не сказав ничего девушкам, она оставила общежитие и в нем свои вещи. Ей казалось, что в последнюю минуту ее обязательно задержат, не пустят. Собрав все свое мужество, она как-то удивительно спокойно прошла мимо часового.

За ночь Оксана прошла степью и лесом к явочной квартире в Гутке, а оттуда утром в отряд. Это она посоветовала ехать в направлении Тесмани возам, нагруженным лопатами и узлами. Этот план сразу был одобрен — Дмитрий и Бондарь сами видели, как в сторону Тесмани вчера тянулись подводы с землекопами. Так и сделали: прикрыли всяким лохмотьем и узлами винтовки, гранаты, ручной пулемет и поехали, условившись о месте встречи с отрядом.

Все, что пережила Оксана в день прихода в отряд, не улеглось в ее душе до сих пор. Ее благодарили, пожимали руки. Девушка то и дело ловила на себе благодарные взгляды, чувствовала, что она сделала что-то необычное и важное, и это ощущение наполняло ее сердце радостью. Оксана думала о том, что сможет вот так пройти со всеми сотни километров, пойдет плечо к плечу с Сергеем всюду, куда бы ни послали ее старшие, особенно Дмитрий, такой непохожий сейчас на того, которого она запомнила. Девушке не сказали, что в Дмитрия стрелял Кум, она думала, что летчик ранен в бою, и потому его бледность, его слабость еще больше усиливали ненависть к тем гитлеровским молодчикам, которых она недавно видела, слышала. Оксана шла за возом, перебрасываясь словами со всеми, шутила. Но стоило ей на минуту умолкнуть, как где-то в глубине души снова оживала и разрасталась тревога. В такие минуты Оксане становилось тяжело идти, она бралась рукой за перекладину.

— Ох, Сережа! — вздыхала она.

— Что с тобой? Устала?

— Садитесь, Оксана, — приглашал Дмитрий, подвигаясь вперед и предлагая место рядом с собой.

— Нет! Пошли, пошли! — мотала она головой.

Но тревога снова переполняла ее сердце.

А дорога все тянулась и тянулась зеленой, безмолвной степью, уже пыльная, с сухими комьями, порезанная колесами и гусеницами тягачей.

Группа Бондаря, засев у дороги, весь день ждала немецкие автомашины, но по направлению к новому аэродрому тянулись только обозы грабарей и согнанные из сел колхозники с лопатами. Обратно от аэродрома за весь день прошел лишь один человек. Его тут же окружили партизаны, выбежав из-за кустов. Он так испугался вооруженных людей, что заикался несколько минут, ничего не мог толком сказать, только тыкал каждому в лицо раздавленной, кое-как закутанной в тряпье рукой. И когда наконец понял, что за люди стоят перед ним, рассказал, что происходит на аэродроме: там уже стоят самолеты, грабари делают для них защитные насыпи и устраивают подъездные пути; солдаты бьют людей, подгоняя в работе, так как завтра должно прибыть высокое начальство.

Поздним вечером группа Бондаря передвинулась поближе к аэродрому, выбрала еще более выгодные позиции, окопалась, замаскировалась по всем правилам, как это делалось обычно на занятиях, и стала ждать утра. В каждом из окопов, расположенных вдоль дороги, перед мосточком и в самой балке, расположилось по два человека; подводы попрятали на некотором расстоянии в глубоком яру, возле них остались Кузьмич, Лука, Оксана.

Наступило утро. Рассвело. До аэродрома было километров пять. Вдали виднелись посреди поля его приземистые бараки, высилась радиомачта.

Бондарь и Глонти вдвоем приблизились к самой дороге, засели в кустах терна на том склоне, откуда должны были показаться машины. Дмитрий с Сергеем были на противоположной стороне балки.

Утро незаметно перешло в горячий, ветреный день. На горизонте задрожало степное марево и затопило дорогу, с которой партизаны не сводили глаз. В отдалении виднелся из-за бугра сизый гребешок леса.

Чем дольше партизаны ждали то, ради чего они пришли сюда, тем меньше верилось, что задуманное сбудется, что они правильно действуют. Теплынь размаривала, ветер, который аж свистел, обдувая сухую потрескавшуюся почву, нагонял тоску.

Дмитрий лежал на пахоте в той же теплой одежде, в которой ехал ночью, неотрывно смотрел на дорогу и, разминая пальцами колонки земли, рассказывал Сергею, как встретился в селе с проходящим сапожником.

— Вошел, значит, кто-то в хату. Мне из-за грубки его не видать, но скрип протеза и голос мне показались знакомыми. Слышу, твоя тетя расспрашивает про Марфу, вспоминает, как гуляли когда-то на ее свадьбе. «Петро!» — узнал я и натянул дерюжку на голову. Лежу, слушаю. Петро попросил воды, напился, сказал, что сапожничает у людей, вот, мол, и к вам заглянул: может быть, требуется что починить. Тетя твоя говорит, что обносились так, что нечего уже и чинить, начала жаловаться на нехватку. Весь разлад в нашем краю от партизан, сказал Петро. Если бы не партизаны, может быть, немцы завалили бы уже всю Украину всякими товарами. Фронт, говорит, перекатился аж за Дон, скоро перемахнет и через Волгу, а мы, говорит, на Украине сами возню затеяли. Сидели бы тихо, и война быстрее заглохла. Нечего нам тянуть за русских, пусть их хоть раз, говорит, немцы проучат.

— Вон куда? Вот падло! — возмутился Сергей. — Это у него все от шкурнической обиды выросло. Он сдался финнам, где-то там и ногу ему отняли. А когда его передали нашим, выдумал, что раненым его взяли.

— Правду говоришь?

— Ну Марфе же он на себя бы такого не наговорил. А Марфа как-то мне рассказала. Она его не любит.

Дмитрий задумался. Осмотревшись вокруг, после паузы заговорил снова:

— Значит, это у него старая червоточина... Эх, жизнь, жизнь! Не зря мой отец говаривал: «И душа, как колокол, может расколоться...» Ну вот, слушай дальше. Поел он, закурил. Слышу: поскрипывает протезом — похаживает по хате. Заметил, что на печке кто-то лежит. «Ба, да вы кого-то прячете!» Подошел, дернул дерюжку. Ну, я сделал вид, будто проснулся, открыл лицо. Он так и отскочил от меня, словно увидел лютого ворога. Начал расспрашивать, как я тут оказался. «Заболел, — говорю, — простудился в землянках». «Врешь, — говорит, — партизаны не простуживаются». Не поверил. «Значит, — говорит, — нашел своих здесь, к фронту не пошел». Еще раз прошелся по хате, потом присел. Сворачивает самокрутку, а пальцы в смоле, словно дратвой обвиты, дрожат, даже табак просыпается. Когда он заговорил, я понял, отчего они дрожали. Очень часто посматривал он на окна, боялся даже находиться в одном доме с партизаном. Я, говорит, не желаю тебе зла, товарищ лейтенант авиации, все же по-дружески советую здесь не залеживаться. Куда, говорит, тюкнула тебя чужая пуля? Ходить можешь? Какие-то партизаны, говорит, повалили ныне с Брянщины, значит, жди следом облав и расправ. Хоть ты, говорит, и бороду отпустил подходящую, все же тебе не поверят, что ты занемог от болезни. Иди, говорит, как можешь: того, кто на ногах, немцы меньше подозревают. Я, говорит, человек жестокий, потому что жизнь меня не носила на руках, а все трясла, как связанную овцу на бричке. Мне никого не жалко в этой колготне, кроме пленных... Особенно, когда вижу подстреленного беднягу. Сам попробовал этой каши и расплачивался за нее сполна. Понял? Иди отсюда, ступай к своим. Я советую тебе с пониманием.

— Вот такой он деревянный со всеми, настоящий протез! Хочет, чтобы все только так, как он, жили и дышали, — сердито сказал Сергей и отвернулся.

В душе юноши нарастала гнетущая тоска. В прошлые весны Сергей жил совсем иными заботами. А в этот год и не заметил, как она отшумела. Лежит он на ниве с автоматом в руках. Темный бугорок взрыхленной свежей земли, к которому он притрагивается лицом, пахнет земляными орешками. Воспоминания радостных трудовых дней летят и летят к нему с теплым ветром. Стебелек бурьяна поет о детстве. Сергею становится нестерпимо грустно.