Чтение онлайн

Прикрывая ее собой, он грудью, животом и ногами прижимался к ее спине и ногам, уткнувшись лицом в ее затылок и воруя его запах, где живой, пряный дурман вспотевшей кожи перебивал слабый аромат духов. Все, что он возомнил себе – его ершистые планы возвысить свой покладистый голос, унять излишнюю искренность, расправить крылья иронии и резко понизить градус обожания; его щетинистые намерения любить ее сдержанно, невозмутимо и философски, его молодецкий петушиный кураж – все прахом, все к черту, лишь увидел он ее, лишь прикоснулся к ней! Как это весело и страшно, как упоительно и безнадежно! Он любит и нелюбим, он погиб и он счастлив! Удивительное дело – при всей его способности внушать любовь другим он оказался совершенно беспомощен перед собственной любовью!

Так он думал, бережно оглаживая ее неподражаемое тело. Он любил, взобравшись на гладкую возвышенность той удивительно содержательной части ее тела, которую бездушные медики зовут почему-то тазом, замереть там перед заманчивым и трудным выбором – отправиться ли к покатым, податливым, припудренным жеманной бледностью ягодицам, либо осторожно, чтобы не поскользнуться, перебраться на талию и оттуда спуститься на пружинистую лужайку живота; либо кинуться с отвесного обрыва и угодить в мягкую расщелину, что сужаясь, ведет в скрытый мелкими зарослями набухший чудесной влагой грот. Либо, съехав с ее плавных чресл, пройти по внешней бархатной стороне бедра, дотянуться до окатыша коленки, затем повернуть вспять и, соскользнув на полпути, застать врасплох его внутреннюю сторону, что глаже стекла, нежней запястья и поэтичней первого свидания. Просунуть ладонь туда, где кожа сохранила глянцевую девичью упругость, и где само присутствие его грубой руки кажется неуместным и оскорбительным. Забраться и бродить по изнеженному сахарному предместью, чьи млечные пути ведут все в тот же мерцающий грот. Подобраться к его створкам, похитить проступивший наружу драгоценный елей и, стыдясь, тайком донести его до жадного языка, добавляя в него для вкуса запах ее волос и подмышек…

И все же, если эти чудные сокровища принадлежат ему, и если она назвалась его невестой – для чего ему нужна ее любовь, ее преданный взгляд и нескрываемое обожание? Зачем ему, чтобы она, думая о нем, ощущала восторг и слезы в уголках глаз? Откуда это желание поселить в ней тревожно-радостное, ни на что не похожее и, по сути, гибельное чувство? Да потому что ее любовь к нему – единственная гарантия, что она всегда будет с ним, а, значит, он будет жить!

Он раздвинул носом ее густые волосы и поцеловал в шейку. Затем со значением скользнул губами по плечу и спустился на спину. Она, чтобы охладить его пыл, к которому была пока не готова, выбралась из его объятий и повернулась к нему лицом.

«Расскажи мне что-нибудь еще…» – хотела сказать она, но его необычайно серьезный взгляд остановил ее.

– Что? – спросила она.

– Никому тебя не отдам! – попытался улыбнуться он.

– Глупый! – рассмеялась она и спрятала лицо у него на груди. – Ты, кажется, начал рассказывать, как жил без меня…

– Ну, как… Как и положено: удалился от мира и пил… Да, кстати, забыл тебе рассказать… – оживился он и принялся вспоминать, как находясь в прострации, неожиданно нашел утешение в Дебюсси, как открыл для себя странные, ни на что не похожие сочетания удивленных случайным соседством звуков, которые плыли по гостиной, струясь, дрожа, замирая, трепеща, скользя, дерзя, тая и воскресая. Оказалось, что музыка живет во всем: в парусах, в лунном свете, в тумане, в шагах на снегу, в ветре на равнине, в дельфийских танцовщицах, в арабесках, в затонувшем соборе, в девушке с волосами цвета льна. Надо только ее услышать и извлечь.

Она слушала, затаившись, но вдруг отстранилась, дотянулась до его губ, быстро поцеловала и снова спряталась.

– Ты знаешь, – воодушевился он, – перед отъездом я собирал вещи и совершенно случайно наткнулся глазами на Блока. Дай, думаю, возьму. И так удивительно оказалось, что он совпал с Дебюсси! Ну, не мистика ли? Я уже тогда понял, что все у нас будет хорошо!

– Но пить не перестал! – раздался ее смешок.

– Не перестал… – сознался он. – Представляешь, он, оказывается, знал о нас с тобой еще сто лет назад! Все знал! Наперед! Знал и сообщил самым убедительным и нетленным образом!

– Что знал?

– Все! Даже то, что мы встретимся осенью!

– Ну уж… Тогда обязательно надо почитать… – млея, пробормотала она.

– Я сам тебе почитаю! – заторопился он, словно боясь, что читая самостоятельно, она запачкается гуталином его неприглядных размышлений тех ужасных дней. Как объяснить ей, что всех строчек поэта, переплавленных в тигле его души, хватило лишь на четыре строки!

– А что с нами будет – тоже знал? – также расслабленно пробормотала она.

– Знал, – подумав, ответил он. – Про меня точно знал!

– И что? – заинтересовалась она.

И он торжественным глухим голосом продекламировал отлитое в бронзе его сердца четверостишие:

Она подтянулась к нему, припала к его губам и задержалась там.

– Сделай это, Димочка, нежно, как ты умеешь! – попросила она, поворачиваясь к нему спиной.

«Не люблю, но, возможно, полюблю» – сказала она, и ему теперь волей-неволей следовало вести себя так, чтобы каждую минуту добиваться даже не расположения ее, нет, а чего-то подкожного, задушевного, засердечного, отчасти, может быть, даже заумного, запредельного. Здесь все зыбко, все вопросительно и относительно. Помимо синдрома благих намерений здесь нелишне иметь в виду, что порой своенравная выходка полезней для дела, чем учтивость и чуткость. Блужданиям среди пугливых, неверных, любовных кущ чужд расчет, тут требуется полет и вдохновение. Попробуй-ка выйти на сцену, сыграть героя-любовника и не быть освистанным, если до этого ты играл только альфонса и жалкого раба, да к тому же не знаешь текста! Отныне, высказав суждение, обнаружив пристрастие, совершив действие, допустив оплошность, словом, приоткрыв или подтвердив свое качество, он вынужден будет беспокоиться о его, так сказать, душевной калорийности. Глядя на ее приветливое лицо, он невольно будет думать – а что чувствует внутри нее та, другая, которая пристраивает его в этот момент к какому-то только ей известному аршину?

«Я сделаю все, чтобы ты меня полюбила!» – сказал он, мешая решимость с патетикой, которая, как известно, наряду с мужской спермой есть самая ненадежная из скрепляющих смесей. Интересно, как он собирается заставить полюбить себя и что он еще может добавить к тому, что она о нем уже знает – ласково улыбаясь ему, думала она наутро, сидя напротив и глядя, с какой жадностью он поедает один за другим бутерброды с ветчиной и сыром, подгоняя их большой чашкой кофе. Бледное мятое лицо, пунцовые кончики ушей, набухшие веки, узкий жующий рот и холеные цепкие пальцы.

– Что? – смутился он, поймав ее изучающий взгляд.

– Бедный Димочка! Я, нахалка этакая, совсем тебя замучила!

– Ничего, мне это только на пользу – надо худеть! – прикрыл он смущение иронией.

Интересно, думала она, как долго он сможет терпеть ее непылкое внимание (пылкое невнимание?) и не поспешит ли принять за любовь ее случайную нежность? Конечно, через пару месяцев можно приступить к осторожным намекам – мол, халва, халва. Он, разумеется, воспрянет, но станет ли ей от этого слаще? Ведь первый же ее приступ раздражительности рассеет чары притворства и насмерть отравит его робкие иллюзии. Так не лучше ли оставаться честной и чуткой?

И еще одна, пожалуй, главная опасность. Не она ли, объясняя причины Мишкиной измены, признавалась, что он изменил ей в отместку за то, что она его не любила? А сколько продержится он, если ее любовь закапризничает? Ведь рано или поздно ему надоест быть нелюбимым! А если она сама, не дай бог, встретит второго Володю? Боже ты мой, ну к чему самоедство? Почему не жить так, как живут все? Ну, какая теперь, скажите на милость, между ее подругами и их мужьями любовь? Привычка, не более! Сквозь облезлую позолоту брака там давно проглядывает серая грунтовка моногамного быта, где мужья думают, как переспать с другой бабой, а жены – как их от этого удержать. Видела она, как их хваленые мужья пялились на нее в тот несчастный вечер! А может, плюнуть на все и назначить свадьбу, а сразу после брака подумать о ребенке?