Чтение онлайн

1 Левый И. Указ, соч., с. 135.

103

102

межнациональном масштабе советские авторы, употребляя соответствующую реалию, считают нужным пояснить ее русской: «Итальянские тиф ф оз и (разрядка наша — авт.) (болельщики) буквально потеряли рассудок в день проигрыша итальянцев сборной Польши», «Бразильская сборная продолжает выступать в чемпионате мира, но это., не снимает напряжения по отношению к команде со стороны привыкших к ее абсолютным и бесспорным победам., как всегда темпераментных тор-сидоров (разрядка наша — авт.) (болельщиков)»'. Но чужую реалию все же вводят, явно считая, что это характерное слово должно придать тексту соответствующий колорит. И тем не менее, это один из тех случаев, когда замена одной реалии другой в общем допустима.

Интересны также случаи, когда, «переводя» чужую или свою внешнюю реалию, переводчик прибегает к другой чужой реалии или заимствованному слову. Так, переводя фр. concierge, болгарский переводчик использует слово «портиер» (фр. portier); то же происходит с его русским собратом: швейцар в болгарском переводе также будет «портиер». Английская морская реалия spars переводится на болгарский русским рангоут (толЛ. rondhout). И еще напомним ам. carpet-bagger, удачно переданное в русском переводе как саквояжник — от фр. sac de voyage.

Повторим еще раз, что здесь не идет речь о правилах или указаниях; мы постарались лишь отметить возможности представить реалии средствами, идущими вразрез с основным направлением. В конечном счете, последнее слово в любом случае остается за контекстом.

Глава 7

КОЛОРИТ И «СТИРАНИЕ» КОЛОРИТА

Понятие «колорит» пришло в литературоведческую терминологию из искусствоведения (лат. color = цвет; ср. англ, local color), где оно имеет достаточно определенное значение, в отличие от колорита литературных произведений, о котором ничего конкретного, видимо, сказать

1 И, 27.VI.1974. 104

нельзя: «Особое (разрядка наша — авт.) свойство литературного произведения, речевой характеристики персонажа и т. п.» (СЛТ), «особый (разрядка наша — авт.) картинный, эмоциональный или языковой облик отдельного литературного произведения или творчества писателя» (Речник на лит. термини. София, 1969), одним словом, все особое и своеобразное — «Своеобразие, характерная особенность чего-либо» (БАС), «Отпечаток чего-нибудь, совокупность особенностей (разрядка наша — авт.) (эпохи, местности)» (Ож.).

Такой обзор нам понадобился не только для того, чтобы отметить расплывчатость определений, но и чтобы отобрать те из элементов понятия «колорит», которые подошли бы к нашему определению термина «реалия». Это важно потому, что именно колорит делает из нейтральной, «неокрашенной» лексической единицы реалию. Колорит, в нашем понимании, — это та окрашенность слова, которую оно приобретает, благодаря принадлежности его референта — обозначаемого им объекта — к данному народу, определенной стране или местности, конкретной исторической эпохе, благодаря тому, что он, этот референт, характерен для культуры, быта, традиции, — одним словом, особенностей действительности в данной стране или данном регионе, в данную историческую эпоху, в отличие от других стран, народов, эпох.

Национальная (местная) и историческая окрашенность реалии является значением новым, точнее — дополнительным, добавочным к основному, смысловому значению. А. С. Пушкин вводит в текст «Бахчисарайского фонтана» реалии евнух, гарем, гяур,, чубук, шербет (СЛТ); их специфическая окрашенность, разумеется, наряду с характерными собственными именами, и в первую очередь всем тоном повествования, и создает «восточный колорит» поэмы. Согласно словарям, шербет — это «восточный фруктовый прохладительный напиток»; от любых других прохладительных напитков, скажем, «лимонада», шербет отличается своей региональной принадлежностью, обозначенной в толковании эпитетом «восточный», — будем считать его показателем колорита. Слово это, судя только по семантическому значению — нейтральное по стилю (не разговорное, не жаргонное и т. д.), превращается в реалию .благодаря связи с данным регионом. Но представим себе, что слово это попало на глаза сезонному работнику-турку, проживающему на Западе. Наряду с материальным содержани:

105

ем — напиток, вкусный, освежающий, — своим колоритом шербет вызовет у него еще множество ассоциаций, связанных с родиной, личных воспоминаний и переживаний, различных в зависимости от читателя и обстоятельств, при которых происходит чтение.

Такой приблизительно ход мыслей, характерный

для обсуждения той или иной реалии, заставляет нас

считать колорит, каков бы он ни был, частью конно-

тативного значения реалии (об этом мы бегло

упоминали, говоря о словах с культурным компонентом—

с. 38). , Е !

По этому поводу уместно будет сопоставить реалии — слова со специфической национальной и/или исторической окраской — с коннотативной лексикой — словами, лишенными такого колорита. Воспользуемся двумя чрезвычайно популярными примерами, которые приводит и Ив. Васева1. Черемуха и грач — ничем не примечательные детали живой природы: первая — «род деревьев и кустарников», которые «дико растут в Сев. Америке, Европе и Азии», и второй — «птица сем. вороновых», которая «встречается в Европе и Азии» (ЭС). Эти слова нельзя причислить к реалиям хотя бы уже из-за широкого ареала распространения их референтов, отсутствия связи с определенным народом или страной. Однако ассоциации, связанные у русского человека с черемухой (разгар весны) и грачом (предчувствие, ожидание весны), одно упоминание о которых заставляет ускоренно биться каждое русское сердце, связывают их «коннотативно» с реалиями, не превращая их, однако, в реалии.

Другой пример касается затруднений, возникших при переводе названия известного кинофильма «Летят журавли» на французский язык: так как в разговорном французском языке grue (журавль) употребляется и в значениях «дура» и, того хуже, «женщина легкого поведения» (как деликатно выражаются французы в словарях, говоря о проститутках), журавлей пришлось заменить аистами2.

Характерно, что в этих примерах коннотативные слова, в отличие от реалий (!), имеют полные и абсолютные

1 Васева Ив. Отново за реалиите. — Език и литература, 1976, № 4, с. 61.

2 Пример заимствован у Я. И. Рецкера, указ, соч., с. 53. ' ;

106

смысловые эквиваленты в соответствующих ПЯ, которые, однако, совершенно негодны в данном контексте, так как либо не передают коннотативных значений этих слов, либо заменяют их другими, не предусмотренными автором переводимого текста, а, следовательно, в обоих случаях искажающими его.

Выход находят чаще всего в замене «неудобного» слова функциональным аналогом. Например, черемуху можно заменить любым рано цветущим деревом или кустарником— для Болгарии черешней или сливой или даже сиренью; место грача может занять другая подходящая птица — опять же для болгарской действительности подойдет кос (черный дрозд); ср. начальные строки стихотворения Элйна-Пелйна для детей: «Добре дошел кос, наш пролетен гост!» (Здравствуй, дрозд, наш весенний гость!); в зависимости от контекста можно ввести и ласточек, и аистов, или иные признаки наступающей весны. Все сводится к тому, чтобы эти слова вызвали у читателя перевода такие же, как у читателя подлинника, или близкие к ним ассоциации. Поэтому тщательно избегаются такие замены, которые являлись бы реалиями ПЯ или же обозначали реалии, не совместимые с жизнью носителей ИЯ.

Передача коннотативных слов приемами, характерными для передачи реалий, приводит обычно к нежелательным результатам: ведь соответствующее слово должно вызвать точно определенную реакцию у читателя, а какой отзвук в душе болгарина может найти транскрибированное слово грач"? Только неудоумение, что и получилось при переводе повести С. Д. Мстиславского «Грач — птица весенняя» под болгарским заглавием «Грач, птица пролетна». Случай, правда, не совсем обычный, так как грач в данном случае — не птица, а кличка: имя собственное, да еще исторического лица! И тем не менее его нельзя было оставлять хотя бы в заглавии; книгу можно было назвать «Птица пролетна», а уже в содержании тем или иным путем оговорить грача.