Чтение онлайн

– Ты понял, Алексей Александрович? – обрадовался Гришин, обращаясь к Яманову. – К нам идут наши же люди! А ведь могли бы и остаться в любой другой части или куда направят со сборного пункта, там не больно-то разбираются – приказали, и все. Батарея? – переспросил он адъютанта. – Позовите ко мне ее командира.

– Сколько орудий вывели? – спросил он лейтенанта Сливного, когда тот вошел в блиндаж и представился.

Иван Сливный ожидал этого вопроса, но никак не думал, что командир дивизии спросит его прежде всего об этом.

– Никак нет, товарищ полковник, – растерялся было он. – Разрешите доложить? Десятого августа вел бой с танками в селе Питири, подбили и сожгли одиннадцать и четыре бронетранспортера. Потерял связь с полком и отходил на Климовичи, но там были уже немцы, оттуда на Костюковичи, в бою при переправе через реку Ипуть пришлось оставить орудия: кончились снаряды и побиты все лошади. Оттуда пробирались ночами на Брянск, и вот вышли, шестьдесят человек.

– А я уж обрадовался – батарея… Чем теперь воевать будешь? Потерял орудия – сам и добывай как хочешь. Иди, – разочарованно закончил Гришин.

Лейтенант Сливный, выходя от Гришина, был рад, что его не наказали за потерю орудий, оставили командовать батареей. «А орудия я себе найду…» – думал он с облегчением.

– Товарищ полковник, – обратился к Гришину его адъютант лейтенант Мельниченко, – тут несколько человек из полка Корниенко. Помните Дейча, капельмейстера?

– Давай его сюда! – обрадовался Гришин, что теперь и из полка Корниенко кто-то появился.

Вошел младший лейтенант Дейч, маленький, с измученным лицом, но большими живыми глазами. Гришин хорошо его знал – музыкальный взвод Дейча считался лучшим в дивизии.

– Здравствуй, где же твои трубы, капельмейстер? – шутливо начал Гришин.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Трубы остались в Чаусах, на пекарне. Так ни разу и не поиграли. Пока там хлеб получали – нас и накрыли… – Дейч тяжело вздохнул, высморкался, вытер платком, похожим на тряпку, какой бабы со стола вытирают, нос и глаза. – Сначала до Кричева отступали, точнее… быстро шли…

– Драпали, – усмехнулся Гришин.

– Потом в Рославле оказались, оттуда снова в полк попал, в начале августа.

– Что-нибудь знаете о полковнике Корниенко?

– Убило его во время прорыва, числа… девятого августа, вместе с его адъютантом, одним снарядом. Я с ним был. Я и хоронил – сняли ремень, медаль и закопали их в лесочке. А Кузнецов, начальник особого отдела, был смертельно ранен, выводить его не было возможности, оставили ему пистолет, он сильно просил…

– Как же ты вышел?

– Сначала нас было трое. Еще Ремизов, на трубе который играл, и Гибнер, шофер наш. Нарвались как-то на немцев, они кричат: «Иди сюда!» – по-русски, мы подумали сначала, что наши, Гибнер пошел, а я увидел, что это немцы, да и карабин уже с него снимают. Ну и побежали. Ремизова я там и потерял. Целый день ходил с гранатой – чеку выдернул, а бросить некуда, да и страшно, и жалко. Выбирался один, потом пристал к какой-то части. До Родни шли дней девять…

– Девять дней? Ползли, что ли?

– Всяко было. Немцев там – как саранчи. Пир горой, «Катюшу» нашу играют, фальшивят только… Вышли в Жуковку, там из нашей дивизии было сто сорок человек. Капитана Филимонова там видел…

– Он здесь уже.

– Видел там, товарищ полковник, – как будто по секрету продолжал Дейч, – маршала Кулика, тоже из окружения шел. В лапти был сначала обут, при мне новые сапоги мерил.

– Ну и ну… – протянул Гришин. – Так, хорошо, что ты вышел, но музыкой будешь после войны заниматься, а сейчас – снабжением.

– К капитану Продчеву?

– Нет. Убит он. – И Гришин вспомнил, какой страшной смертью он погиб: ехал на машине, взрыв – и костями черепа шофера ему выбило глаза, умер через час в мучениях. – Будете инспектором по снабжению. – «Да, жаль Корниенко, – с горечью думал Гришин. – Умница был, настоящий русский человек. В академии тактику преподавал, чего бы еще, кажется, надо, но рвался в войска. Командовал бы сейчас дивизией, а то и корпусом».

– Товарищ полковник, – сказал Дейч, – я здесь недалеко видел лейтенанта Ларионова, лежит раненый на повозке, он из нашего полка, из батальона капитана Кима.

– Кима, говоришь? – поднял глаза Гришин. – Пошли, покажешь.

Повозки с ранеными стояли под соснами недалеко от штаба.

– Вы лейтенант Ларионов? – спросил Гришин раненого с забинтованной головой, на которого показал Дейч. – Говорить можете?

– Могу, товарищ полковник.

Сведений о батальоне капитана Кима Гришин не имел вообще, на фронт он выехал последним эшелоном.

– Высадились мы двенадцатого июля в шестидесяти километрах от Кричева, – начал лейтенант Ларионов. – Дальше шли пешком. Шестнадцатого июля заняли оборону у деревни Сокольничи, в четырех километрах западнее Кричева. Я был командиром пулеметной роты. Орудий было – своих четыре да одно, на тракторе, приняли к себе – отходили они по шоссе. Бой начался утром семнадцатого, шла колонна танков, двадцать машин. Семь подбили сразу, минут за тридцать, потом вторая атака… – Ларионов поморщился, потрогал повязку на голове. – Всего подбили тринадцать танков. Хорошо, нам помогало какое-то орудие с фланга, какой части – не знаю, но больше половины танков – его. Потом немцы зашли нам в тыл, начали давить окопы танками. Капитан Ким увел стрелковые роты в Кричев, нас оставил прикрывать. Отбили еще одну атаку и тоже отошли…

– Что потом? – нетерпеливо спросил Гришин.

– Капитана Кима я видел потом только один раз. Отругал нас за немецкие автоматы, а приказаний никаких не дал. Солдаты потом рассказали, товарищ полковник, что он воюет уже без петлиц, разжаловали, а кто – не знаю. Потом начались бои в городе, и немцы оттеснили нас за Сож. Мост мы взорвали и перебили взвод немцев на понтонных лодках, в капусту всех. – Лейтенант Ларионов невольно сжал кулаки при этом воспоминании: единственный пленный из этой группы немцев, толстый фельдфебель, плюнул одному из его бойцов в лицо, и он тогда не сдержался, влепил ему затрещину. – Подчинили нас авиадесантной бригаде, воевали три недели, пока от роты нас только двое не осталось: я и Шемякин, мой политрук.

«Вот и еще один батальон можно списывать…» – тяжело вздохнул Гришин, вспоминая лицо Кима. До войны он был начальником полковой школы, неплохим командиром.

– Как же вы здесь оказались?

– И сам не знаю, я без сознания был очень долго, а потом узнал, что в своей дивизии, чудо какое-то…

– Поправляйтесь, товарищ Ларионов, – сказал полковник Гришин и пожал ему руку.

В тот же день ему доложили, что из полка Смолина вышло двадцать восемь человек – остатки дивизиона капитана Пономарева во главе с командиром и работники штаба полка капитаны Балакин и Малахов.

Гришин приказал вызвать обоих.

– Здравствуйте, – ответил он на приветствия. – Где ваши командиры, Малахов? Где вы Смолина оставили? Где Макаревич, Полянцев? Что у вас вообще случилось?

– Под Суражом нас отрезали танки. Тогда был еще весь полк, не считая, конечно, того дивизиона, что так и не прибыл, – сказал капитан Малахов. – Да и танки эти, как потом, через несколько часов, оказалось, были наши. Разведчики установили – проходила какая-то часть Бахарова. Но пока это сообразили, да ждали разведку… – Малахов зло поморщился. – Полдня потеряли на привал да пока думали, а надо было двигаться, можно было проскочить. Сказать по правде – нарушилось управление, и не то чтобы обстановка была очень тяжелой, а просто не знали ее, не могли разобраться, были все в каком-то оцепенении. Устали все…