Чтение онлайн

– Садись, перекуси, – сказал Митька.

Алеша сел. Митька налил стакан до краев.

– Я с тобой, как видишь, по-человечески. Ешь! Я, конечно, плохой, но сало-то русское.

Алеша опрокинул стакан, взял хлеба и сала.

– Так что на меня обиды не держи. Умные люди умеют договориться. Но ты хочешь быть, как все… – Митька рассматривал свои руки. – Руки палача, Шумавцов. Ты подумал о моем предложении?

– Я – комсомолец, господин Иванов.

Митька улыбнулся:

– Молодец! Меня норовят в товарищи записать, я тут же – по морде. Комсомолец, говоришь? Выпили мы с тобой по-людски, хлеб преломили… Даю тебе сроку до утра. И уж тогда не гневайся… Ступай!

Алеша встал с табуретки, пошел к двери.

– Стой! Куда без провожатого? – Подошел, постоял плечом к плечу. – Жалко! Я думал, ты человек высокого полета. А ты – пионерия! – Посмотрел в глаза: – Речь идет знаешь о чем? Вот в эту минуту? О вечной славе и такой же бессмертной подлости. Не знаю, как насчет рая, а героем я тебя сделаю. Но это очень больно.

Пришли Сухоруков, Сахаров. Шумавцова повели в камеру все трое и забыли в дверях, кинулись к лежащим на полу Лясоцкому и Апатьеву, били ногами, топтали! Через минуту с пьяным хохотом ушли.

Иванов, однако, вернулся, въехал кулаком в лицо Прохору Соцкому.

– Без обиды – всем!

Шумавцова не тронул.

Должно быть, рабочий день закончился даже у полицаев.

Шумавцов слышал: Апатьев и Лясоцкий спят.

– Прохор! Ты своему дяде о нас говорил?

Соцкий не ответил. То ли спал, то ли притворялся спящим.

За стеной стонали, плакали. Алеша нашел место, где звуки были явственней. Ударил ногой по стене у пола. Доска рассыпалась.

– Ребята, кто у вас? – спросили из соседней камеры. Голос девичий.

– Я – Шумавцов, – сказал Алеша.

– А я – Катя Гришокина… Нас в камере много: Маша Моисеева, Маша Лясоцкая, Акулина Бурмистрова, Мария Кузьминична Вострухина, Капа Астахова. У нее брат – партизан.

– А за что взяли тебя и Бурмистрову? – спросил Алеша.

– У Акулины сын в отряде. Мы ходили с ней в лес, еду носили, стирали партизанам белье. А Николая, сына Акулины, немцы поймали, раненого, когда линию фронта переходил. Николай ночевал у Рыбкиных. Отец у Володьки тоже партизан. Меня Иванов в своем кабинете догола раздевал, насиловал. А потом меня бил Стулов. Иванов приказал ему дать мне пятнадцать плеток. Акулине дали двадцать пять. Она без памяти лежит. Машу Лясоцкую тоже насиловали. Сначала Иванов, потом Стулов. Ее очень сильно избили. Стоять не может.

«Хотеевых нет!» – порадовался Алеша.

Он лежал у щели и мог, наверное, даже потрогать руку Кати Гришокиной. Катя и Бурмистрова в их группе не состояли. Может, хватают всех подряд, кто так или иначе связан с партизанами…

Ничего толком не знают!

И спохватился: Бурмистров ночевал у Рыбкиных. Володя – совсем мальчишка. Если его возьмут, выдержит ли пытки? Бьют зверски… Почему-то увидал печку. Как же бабушка-то? Свечу перед иконой жжет? Молится?

Проснулся от пинка в бок. Сергей Сахаров зубы скалил:

– На допрос, Шумавцов! Вместо зарядки. Приготовиться Апатьеву!

Все тот же кабинет старшего следователя.

Сахаров подвел Алешу к столу Иванова. Митька развернул круглый колпак лампы: свет ослепил, и в то же мгновенье – удар в зубы.

«У Митьки свинчатка в руке!»

Во рту – кровавая каша. Кровь стекает с губ на рубашку.

– Сколько в твоей группе народу? Поименно, быстро!

Алеша стоял перед Митькой, слышал вопрос, но до Митьки – дела нет, уже ни до чего дела нет. Остается дожить дни, часы, потом ничего уже не будет.

– Имена! – заорал Митька. Алеша показал рукой на свои зубы. – Говорить не можешь? Садись, пиши.

Иванов положил лист бумаги, пригнул колпак лампы к столу. Сам обмакнул перо в чернила, подал ручку.

Алеша ручку взял, сел, нарисовал на белом, на сияющем под сильной лампой листке ромашку.

– Сам напросился! – наотмашь, по тому же месту, как молотком. Свинчатка у гада.

Тотчас поволокли, взгромоздили на лавку. Стулов ударил по спине шомполом, раз, другой, третий.

– Тащите его в камеру! – разрешил Иванов. – Соцкого ко мне!

– Но ты Апатьева велел! – напомнил Сахаров.

– Апатьев подождет.

Соцкому отсчитали десять ударов резиновым шлангом по ягодицам.

Они лежали рядом, Шумавцов и Соцкий. Алеша вспомнил. Ведь это Прохор нарисовал карту деревни Шупиловки. Отец у него лесник. Отец провел сына по лесу, расположение объектов немецкой обороны были указаны точнейше.

Соцкий лежал с закрытыми глазами. Не стонал, дышал толчками. Алеше стало совестно: усомнился в товарище.

Через час пришли за обоими. Соцкого – на выход, домой. Шумавцова отвели к врачу. Зубы выбиты, десны кровоточат. Врач, немец, два часа обрабатывал раны. И выписал бюллетень!

– Куда мне с ним? – стараясь не двигать губами, спросил Алеша.

– Домой! – пожал плечами Иванов.

И Шумавцова повезли домой. Правда, руки завели за спину, скрутили проволокой.

– Алеша! – Увидел: у бабушки губы дрожат.

– Показывай свои тайники! – заорал Иванов.

– А что вы ищете?

– Документы, шифры, оружие.

– Документы мои у вас.

– Мне нужны донесения. Комсомольский билет.

– Не имею.

– У тебя нет комсомольского билета? – изумился Митька. – У Хотеевых нашлись. И у тебя найдем. Или ты, испугавшись немцев, сжег свою святыню?

Приставили лестницу в сенях к чердаку. Руки не освободили. Пришлось Алеше лезть, полагаясь на ловкость.

Евдокия Андреевна – глаза на иконы, молилась без молитвы. Алеша-то ведь лазил на чердак, что-то прятал.

Тайник искали усердно. Начальник полиции Семен Исправников, полицаи Сергей Сахаров, Александр Сафонов.

Кроме паутины, ничего не нашли.

…Через десять лет, в 1952 году, Шумавцовы крышу меняли. Своим открылся тайник Алеши. Да еще какой тайник! Немецкая винтовка, парабеллум, солдатская шапка, пачка листовок и – комсомольский билет.

А вот поленница подвела подпольщика Шумавцова. Под дровами полицаи нашли схрон. В схроне – бикфордов шнур, взрывчатка, мины.

– Теперь ты пропал! – сказал Митька. – Окончательно. И все-таки предлагаю тебе, Алешка, в последний раз… Если берешь нашу сторону, мы – уезжаем, ты остаешься. Погляди на бабушку! На ней лица нет. Выбирай: остаешься с Евдокией Андреевной или поедешь с нами? Если с нами, жить тебе – дня три, может, четыре.

– Я остаюсь с Родиной.

– Ну, давай! Милуйся с твоей Родиной! – Митьке было жалко дурака.