Чтение онлайн

Иванов упрямо гонял полицаев и Шумавцова с Лясоцким по лесу. По болоту чавкали.

Небесная синева исчезла. Небо затянуло серым, пошел мелкий дождь.

В Людиново вернулись ночью.

В камере Шумавцов сказал Саше:

– Ты заметил? Полицаи тюрьме обрадовались.

– Так ведь теплее и не капает.

– И капало, и чавкало, но целый день без мордобоя, без пинков.

– Не заболеть бы! – волновался Саша.

– Бюллетень дадут! Мне, когда зубы вышибли, бюллетень выдали.

Из соседней камеры сообщили:

– У нас нынче отпустили Марию Кузьминичну Вострухину.

– А у нас – Хрычикова! – сказал Володя Рыбкин. – У него был обыск дома. Ничего не нашли. Может, и нас отпустят?

Знак вопроса ударился о потолок, о стены и разбился о решетку на окне.

5 ноября Иванова вызвал комендант Бенкендорф.

– Вчера, – доложил старший следователь, – обнаружить связников не удалось. Сегодня постараюсь выяснить день или дни, когда партизаны выходят на связь с подпольщиками.

– Командование поставило перед вами, Иванов, следующую задачу: арестуйте семьи Лясоцких и Рыбкиных.

– Для высылки в Германию?

– Нет. Оба семейства подлежат расстрелу.

– Господин комендант! У Лясоцких и Рыбкиных совсем маленькие дети. Почти младенцы.

– Расстрелять всех! Это приказ генерала.

Приказ снимает вину…

Екатерина Николаевна Рыбкина, жена партизана, уже в тюрьме. Володьке, ее сыну, тринадцать лет. Этого можно грохнуть – не дитё. А вот дочери – два года с половиной. И придется искать малышку.

Верочку Иванов отобрал у бабушки. Екатерина Николаевна беду чувствовала материнским сердцем, а спрятать дочь не сумела. Рыбкины собраны.

У Лясоцких в тюрьме старшая из дочерей, замужняя, и старший из сыновей, но семейство и не подумало разбежаться.

В полицию привезли старых и малых. Главу семьи, лесника Михаила Дмитриевича. Ему было пятьдесят пять лет, его жену, мать шестерых детей, Матрену Никитичну. Ей в 1942 году исполнилось сорок семь лет. Нине – пятнадцать, Лиде – тринадцать, Зое – пять, Коле – десять. Подпольщикам Марии Михайловне – двадцать три, Саше – восемнадцать. Тамару Владимировну – дочку погибшего партизана Саутина и Марии Михайловны – тоже доставили в полицию. Тамара родилась в 1940 году…

Подняли Лясоцких и Рыбкиных в пять утра. Ноябрь. Темно.

Женщинам сказали: «Вас всех отправят в Германию».

Володю провели мимо кабинета старшего следователя. Дверь открыта. Полицаи со стаканами, Иванов самогонку из бутыли разливает.

Заправляются.

Володя, выходя на холод, увидел эсэсовца возле легковой машины. Лясоцких и маму с Верой охраняли Доронин и Сухоруков… Появился Иванов с полицаями. Махнул рукой:

– Шагом марш!

Шли по Гущинской улице.

Екатерина Николаевна Веру несла на руках. Сказала Володе:

– Меня вчера спрашивали о Ящерицыне.

– Откуда тебе знать, где Ящерицын?

– Я тоже так сказала. Возьми у меня Верочку. Тяжело на сердце.

Володя взял сестренку. Она положила головку ему на плечо. Задремала.

Около бойни всем пришлось подлезть под проволоку ограждения. Провели мимо железнодорожного моста.

– Какая же тут Германия? – Володя остановился, оглядывался. Увидел Иванова. Тот смотрел на колонну с моста.

Прошли без дороги метров сто. Тьма не убывает. Нести Верочку стало тяжело. Володя поискал глазами маму. Предупредил:

– Осторожно! Тут – яма. Вернее, погреб разбитый!

Все подходили к погребу, чтобы обойти. Вдруг Доронин взмахнул рукой. Грохнуло. Из головы Веры ударил фонтан крови…

Володя рухнул в яму. Винтовки ахали вразнобой, но в погреб падали, падали, а Володя все держал, не отпуская, сестренку. В голове заклинило:

«Они стреляют разрывными! Они стреляют разрывными!»

Но грохот смолк. Все смолкло. К яме подошли полицаи. Сухоруков спросил:

– Зарывать будем?

Ему ответили:

– Земля мерзлая. Не получится.

– Может, гранату кинуть? Вроде стонут. Парочку гранат.

– Зачем? Вон, доски от ворот, столбушок. Кидайте, и пошли отсюда.

В яму полетели деревяшки.

Полицаи ушли.

– Верочка, я – живой! – сказал Володя сестричке. – Я тебя оставлю.

Раздвигая убитых, стал выбираться.

А кто-то стонал. Вылез – стонет. Стонет!

Кинулся прочь. Бежал не останавливаясь до самого дома. Возле дома опомнился: нельзя! Побежал к бабушке, к Анне Павловне. У нее фамилия не Рыбкина. Она – Потапова. К ней не придут.

Мы храним в памяти героев.

Но убийц, стреляющих по детям, нельзя не помнить. Расстрелом командовал Михаил Доронин. Стреляли: Павел Птахин, Николай Растегин, Носов. Пятого не установили. Утром Иванов послал следователя Хаброва на место казни посчитать трупы и составить протокол.

Посчитали – десятеро, а на расстрел отвели одиннадцать человек. Снова посчитали – десятеро.

– Мальчишки нет! Рыбкина! – взвыл Доронин.

Митька, узнавши новость, выругался, сунул кулак под нос лучшему другу. А потом по плечу хлопнул.

– Объявлю награду за поимку мальчишки. Кто приведет, получит пять тысяч марок и корову. – Глянул на часы. – Через десять минут выводи Шумавцова и Лясоцкого. Лясоцкий еще не знает: все его родственники райские яблочки теперь кушают.

– Не надо смеяться! – у Доронина под глазами черные разводы.

– Я не смеюсь, – сказал Митька. – Какой тут смех! Ты стрелял – тебе в смоле кипеть.

– Не стрелял! Я не стрелял.

– Приказал стрелять.

– Приказал ты.

– А мне Бенкендорф, а Бенкендорфу – генерал, генералу – Гитлер, Гитлеру – сатана. Не горюй, Миша! Мы с тобой выкрутимся.

Опять было две телеги, те же полицаи, те же следователи, Митька Иванов да Иван Хабров, но из Гехаймфельдполицай прислали унтер-офицера и трех солдат, немцев.

Ехали той же дорогой, на Войлово. Остановились возле просеки. Прошли цепью, но кучно, единой группой. Миновали знакомый костерок.

– Показывай тайник! – Митька сунул дуло пистолета в ухо Саше Лясоцкому.

– В пяти шагах от пня.

– Показывай!

Саша подошел к потаенному месту, поднял моховую кочку. В земле – чугунок.