Неподдающиеся
Шрифт:
— Что это у тебя, Лёдечка?
Утесов ответил:
— Папиросы, Юрий Михайлович. Вот сейчас были там у… (назвал фамилию человека, которого тот знал) — получил шестьсот.
Тогда Юрий Михайлович говорит мне по-французски:
— Вот видишь, как я плохо выбрал себе профессию! Мне не надо было быть драматическим артистом, а лучше бы дирижером джаз-оркестра!
Леонид Осипович, который немного знал французский, сказал (уже по-русски):
— Ничего не понимаю: вы — великий русский артист и завидуете мне — скромному джазовому оркестранту? Почему?!
— Есть основания, — ответил Юрьев. — Мне дали триста.
Утесов повторил:
— Не понимаю: при всем при том, вы же знамениты! С вашей популярностью…
— Да? — усмехнулся Юрьев. — Вот давеча ехал я во Владимир на выступление на своей машине. Вез меня мой шофер, очаровательный мальчик. Проезжаем мы мимо какого-то городишки — не то Ковров, не то Столбов, не помню сейчас, — он говорит:
— Юрий Михайлович, мотор барахлит. Нужно сменить… (не то лапку, не то свечку — я не разбираюсь). Пожалуйста, зайдите в руководство здесь, в правительственный орган…
Как он там выразился, не помню. В общем, мы подъезжаем к зданию местной партии, я — ему:
— Идите!
— Да нет. Зайдите вы. Вам наверняка не откажут!
Ну, я пошел. Спрашиваю:
— Где у вас здесь президент? Или председатель?
Они говорят:
— У нас президента и председателя нет. Есть — первый секретарь.
— Не может же быть секретарь самым главным?!
— Но у нас так… — они объяснили. Странное учреждение!
— Хорошо! — говорю. — Ведите меня к нему.
Привели, Сидит за столом молодой человек, очаровательный! Я представился:
— Здравствуйте! Я — народный артист Советского Союза Юрий Михайлович Юрьев. Вы знаете меня?
Он улыбнулся.
— Вас не очень… А Изабелла с вами?!
Вот и вся моя популярность. Правда, лапку или свечку дали…
В те годы мхатовцы, да и многие старые актеры были поразительно политически невежественны.
Скажем, например, Александра Александровна Яблочкина, которая числилась председательницей Всесоюзного Театрального Объединения (ВТО).
Была годовщина Октябрьской революции. В президиуме я сел рядышком с ней (мало ли что подсказать, если чего…). Она встала и говорит:
— Дорогие товарищи! Сегодня, в день славной Великой Октябрьской Социалистической… (она запнулась. Я ей подсказываю: «революции!»). Она отмахнулась: — Я знаю! — И говорит: — Республики!..
Такая наивность была не только в этом… Мы показывали «Вампуку» для народных Советского Союза (число их в ту пору было значительно меньше, нежели сейчас!..). В первом ряду сидела Александра Александровна. Я был рядом с ней. Вампуку пела Лидочка Петкер, жена Бориса. Они стоят на сцене и поют:
— Бежим, бежим! — продолжая стоять.
Александра Александровна наклоняется ко мне.
— Странно: говорят «бежим», а не двигаются с места?!
Или, например, делали скетч «Сверхметкие стрелки»: сцена дуэли Онегина и Ленского. Ленский — Козловский, Онегин — Петя Селиванов, а свидетель — Володька Канделаки с наклеенным здоровенным носом.
Я сижу рядом с Яблочкиной. Ну, и вот:
«Куда, куда вы удалились?..» — Идет сцена дуэли. — «Хоть человек он неизвестный, но уж конечно малый честный».
В общем, Канделаки командует: «Сходитесь!» Раздаются два выстрела, и падает «мертвым» Канделаки.
— Это неправильно! — сердито сказала мне Александра Александровна. — Ведь убили же Ленского!
Я заехал за Александрой Александровной Яблочкиной, чтобы отвезти ее в ВТО на юбилейный вечер.
Проезжая мимо Театра Оперетты, наш шофер что-то нарушил и был остановлен милиционером, который подошел и потребовал документы. Но Александра Александровна обратилась к нему со следующими словами:
— Я — народная артистка Яблочкина и спешу на концерт, так что не задерживайте нас, пожалуйста, уважаемый товарищ городовой!
Растерявшийся милиционер отдал честь, и мы поехали дальше…
Клуб мастеров искусств в Старопименовском переулке…
Помню, как однажды присутствовали там Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко. Они сидели в первом ряду. Я — во втором, за ними. Надо сказать, что Константин Сергеевич не знал почти никого из деятелей других театров. Мимо них прошла актриса и поклонилась. Оба старика ответили на ее поклон. Потом Константин Сергеевич спросил у своего коллеги:
— Кто э-эта милая дама?
— Клавдия Новикова — премьерша Театра Оперетты, — с некоторым раздражением ответил Владимир Иванович, ибо уже в четвертый раз объяснял своему великому соседу имена и фамилии тех, кто с ними здоровался.
В проходе появился мужчина с очень черной бородой и усами. Он также тепло поприветствовал двух корифеев и прошел дальше.
— А это кто? — вновь спросил Станиславский.
— Надо все-таки знать своих коллег! — нервно поглаживая бороду, ответил Немирович. — Это — Донатов! Режиссер Оперетты.
Станиславский усмехнулся и, наклонившись к соседу, тихо промолвил:
— Что вы говорите глупости, Владимир Иванович! Режиссер не может быть с бородой!..
В Москву из Ленинграда приехала для работы в Театре Сатиры известная молодая актриса Капитолина Пугачева. Мы — ее друзья — звали Пугачеву Капой.
Первое выступление Капы в Театре Сатиры окончилось триумфально, и она сразу стала московской знаменитостью.
Через несколько дней Капа выразила горячее желание: познакомиться с Константином Сергеевичем Станиславским… Мы придумали способ, и Капа согласилась.
Константин Сергеевич жил в Леонтьевском переулке на втором этаже небольшого особняка. Его балкон выходил во двор. Константин Сергеевич имел привычку после обеда отдыхать в кресле на этом балконе.
И вот однажды во дворе появилась красивая молодая девушка, оригинально одетая — не то украинка, не то цыганка. Она спела под балконом три песни.
К ней спустился камердинер Станиславского — почтенный человек — и предложил деньги за ее работу.
Капа (а это была она) отказалась, пояснив: