Неподдающиеся
Шрифт:
— У вас в отделении цыган есть?
— Есть, — говорю. — Хороший боец и артист отменный. А в чем дело?
— Понимаете, товарищ Прут… как бы это вам объяснить… Из нашей дивизии конь исчез!
— Видите ли, товарищ майор, мои бойцы — в перерыве между боями — выступают перед товарищами с концертами. А когда бой идет — в нем участвуют! Так что прогуливаться в соседнюю дивизию за лошадьми нам — пешим — не с руки! Да и коней кормить нечем, поскольку по штатному расписанию таковые в нашей дивизии не значатся!
Однако цыганские традиции сказались: однажды Гришу Марина ранили, и мы оставили его в смоленском госпитале. Вернулся он ко мне верхом на лошади! Добыл ее, обменивая по пути различные вещи и живность…
Перевалив через Карпаты (естественно, с тяжелыми боями), мы пришли в Словакию осенью 1944 года.
Надо знать, что фашисты и духовенство этой страны говорило о Красной Армии ужасы. Дети были уверены, что мы просто черти с рогами и хвостами. После упорных боев нашу дивизию вывели на отдых. Штаб разместился в небольшой деревне. Я поселился у одного крестьянина — выходца из Волыни, отлично знавшего русский язык. Человек он был одинокий и помнил слова своих бывших руководителей о том, что за икону — расстрел, за слова «Бог», «Иисус» или «Мария» — расстрел. Поэтому в его домике все иконы были сняты, лампадка не горела.
Я решил отдохнуть. Залез на печку и в полудреме услышал следующий разговор.
Из деревни вернулся мой вестовой Рамазан — молодой татарин, родившийся в далекой мусульманской деревне. Он не имел ни малейшего представления о христианстве.
Старик, бормотавший молитву, вздрогнул, когда Рамазан к нему обратился со следующими словами:
— Почему у вас, отец, такое безобразие творится?!
— О чем ты, сын мой? — испуганно спросил старик.
— Я прошел по вашей улице до конца. И что я там увидел?! Палку большую. На ней — другую, поменьше. И на этих палках — голый человек прибитый! Почему такое безобразие здесь позволяете?!
Старик попытался, как мог, объяснить:
— Видишь, сынок… Это был молодой человек — очень хороший. Всем помогал. Тридцать три года имел от роду… А плохие люди его поймали и прибили на кресте.
— А почему он не ушел к партизанам?! — спросил Рамазан.
Старик пожал плечами, вытер набежавшие слезы и сказал:
— Наверно, было уже слишком поздно: они его раньше поймали…
Я решил прекратить этот разговор:
— Рамазан! Оставь старика в покое! А почему этот гражданин прибит на кресте, я тебе потом объясню.
Так, вечером Рамазан узнал, что кроме мусульманской существуют еще и другие религии и что прибитый на кресте был Иисусом Христом…
Уже в тылу, после объявления о Победе, мне, как жителю горной страны Швейцарии, поручили с группой альпинистов забраться на Эльбрус, чтобы снять установленный там фашистский флаг.
За эту операцию — в качестве награды — я получил талон на чай.
Спустившись в долину, я поспешил «отоварить» талон, так как с провиантом было не очень хорошо.
И, представьте себе, меня — в военной форме, при оружии, то есть в весьма выразительном боевом облачении — продавец самым наглым образом обвешивает.
Я вознегодовал:
— Меня, фронтовика, ты смеешь обвешивать?! Пристрелю, как собаку!
Торговец сделал предупреждающий жест:
— Слушай, я тебе не мешал делать твое дело на фронте? Так и ты не мешай моему делу в торговле!
Такая логика меня обезоружила…
Хочу вам рассказать и о самом дорогом для меня Новом годе. Дорогом — в смысле суммы, на него затраченной…
Дело было в конце войны на Дальнем Востоке в Хабаровске. Отказавшись от трех концертов, каждый из которых дал бы мне по 160 рублей (сумма в ту пору — громадная), я уговорил своих товарищей последовать моему примеру и пойти на просмотр трофейного фильма «Смерть Риббентропа». Так сообщила одному из нас девушка, работавшая в облисполкоме и пригласившая нашу писательскую группу на этот фильм. Как кинематографист я не мог отказать себе в просмотре такого исторически важного материала!
Когда эта милая девушка ввела нас в ложу, уже погас свет и пошли заглавные титры.
На экране появилась крупная надпись: «Жизнь Рембрандта»…
После войны
Я хочу, чтобы вы улыбнулись — прямо сейчас!
На фронте кинооператор Соломон Коган, одессит по рождению, проявлял чудеса храбрости (либо у него отсутствовала «извилина страха») — он все время стремился снимать наступление наших войск с немецкой стороны…
После войны Соломончик загрустил. Не мог себе найти дела по душе. Мудрая мама предложила Соломону пойти к Солянику, который командовал китобойным судном, и отправиться с ним в плавание.
— Нет, — возразил сын. — Они расстреливают несчастных животных из пушек. Вот если бы пойти на ботике, с гарпуном, и сразиться с животным на равных…
Что ни сделает еврейская мама для своего сыночка, который вернулся невредимым с войны?..
Совершенно верно: она пошла к Солянику и уговорила капитана дать возможность Соломончику заснять «равный поединок» китобоев с китом.
Короче, фильм был снят. Показан высокому начальству в Министерстве кинематографии. Картину принимают, и министр Иван Григорьевич Большаков изрекает:
— Пусть называется «Советские китобои».
Расстроенный Коган делится со мной своей бедой:
— Кто пойдет на фильм с таким названием?!
— Соломончик, хочешь название, на которое сбежится весь народ?
— Конечно, Онечка! Говори!
— «Бей китов, спасай Россию!»
— Название — гениальное, но не пойдет!
Действительно, тогда «не пошло»…
На войне командиром разведроты моей дивизии был капитан Петр Цушко. Человек необычайной храбрости и решительности. Он был уроженец Одессы.
Командиром разведроты соседней дивизии был также одессит — капитан Семен Герман. Мы часто встречались. Я могу сказать, что эти два офицера меня очень любили. Любовь выражалась по-разному. Если у Сени Германа это было какое-то особое ко мне уважение, то Петя Цушко был человек попроще. Его теплое чувство выражалось в том, Что он иногда посылал мне пакетик с кусковым сахаром.
Кончилась война, и в 1946 году я поехал отдыхать в Одессу. Остановился в гостинице «Красная» на Пушкинской улице и, сидя на балконе, как-то перед обедом, часов в 12 дня, увидел то, что меня поразило: по улице города Одессы шли мои два фронтовых товарища: капитаны — Герман и Цушко.