Чтение онлайн

Теперь к веселью предстояло присоединиться гостям, но первыми должны были танцевать королевские жених и невеста, а за ними — остальные члены монаршей семьи.

Катарина и Артур не стали танцевать друг с другом. Многим присутствующим показалось, что это знак того, что брак еще не будет консуммирован. Поэтому Катарина выбрала свою фрейлину Марию де Рохас, и вместе они исполнили низкий танец — величественный и, по ее мнению, более подходящий случаю, нежели один из тех танцев, известных как вольта, что требовали высоких прыжков и скачков.

В танце Катарина была неотразима: она двигалась с грацией и выглядела очень привлекательно, несмотря на превосходящую красоту Марии де Рохас.

Два джентльмена за столом наблюдали за танцующей Марией. Одним из них был внук графа Дерби, которому она казалась самой красивой девушкой на свете; но был и другой, не сводивший с Марии глаз. Это был Иньиго Манрике, сын доньи Эльвиры Мануэль, прибывший в Англию в качестве пажа Катарины.

Мария чувствовала на себе эти взгляды и намеренно дарила свои улыбки молодому англичанину.

Но хотя красота Марии и привлекала внимание, многие пристально наблюдали за юной инфантой. Король и королева были от нее в восторге; она была здорова, а красива она или нет — не имело большого значения. Она была достаточно свежа и юна, чтобы не вызвать отвращения у молодого человека. Оба они думали о том, что, когда придет время, она будет плодовита.

Артур смотрел на нее и находил в этом удовольствие; теперь, зная, что ему не нужно бояться консуммации брака, он всей душой стремился завоевать дружбу своей жены.

Генрих не мог оторвать глаз от Катарины. Чем больше он смотрел на нее, тем сильнее росла его обида. Этот не по годам развитый юноша любил подобные торжества, но никогда не чувствовал себя полностью счастливым, если не был центром внимания. «Если бы только я был женихом! — думал он. — Если бы только я был будущим королем Англии!»

Танец закончился, раздались аплодисменты, и Катарина с Марией вернулись на свои места. Тогда Артур вывел свою тетку, принцессу Сесили, и они выбрали серьезный и торжественный танец. Генрих, наблюдая за ними мрачным взглядом, думал, что Артур обязан танцевать именно так, потому что быстрые танцы заставляют его задыхаться. Но это было не по-английски. Когда англичане танцевали, они отдавались делу всем сердцем. Они должны скакать, делать антраша и показывать, что получают удовольствие. Он покажет им, когда придет его черед. Ему не терпелось сделать это.

Когда время настало, он и его сестра Маргарита вышли на середину зала; тут же грянули аплодисменты, и вся угрюмость исчезла с лица Генриха, когда он поклонился зрителям и начал танец. Он крикнул менестрелям играть быстрее; он хотел мотив повеселее. Затем он взял Маргариту за руку, и лица их раскраснелись, пока они плясали и скакали по залу, взлетая в воздух и кружась на носках; а когда Маргарита начинала уставать, Генрих подстегивал ее к еще большим усилиям.

Общество смеялось и рукоплескало, а Генрих, по лицу которого струился пот, сбросил сюрко и, оставшись в нижнем платье, продолжал прыгать и гарцевать на потеху публике.

Даже король и королева смеялись от удовольствия, и когда музыка наконец смолкла и энергичный юный принц с сестрой вернулись к столу, поздравления посыпались на них со всех концов зала.

Генрих принимал приветствия за себя и за Маргариту, но его маленькие глазки не отрывались от Катарины. Он знал: отец жалеет, что его первенец не похож на второго сына.

И тогда Генрих понял, что надеется, будто и Катарина сейчас сравнивает его с Артуром.

***

Донья Эльвира Мануэль, самая властная из дуэний, была в восторге от положения дел в Англии, ибо, хотя у Катарины был свой отдельный двор, Эльвира оставалась во главе его и прекрасно понимала: как только Катарина станет женой Артура по-настоящему, она, Эльвира, утратит ту власть, которой обладала сейчас.

Как дуэнья при девственной невесте она была всесильна, ибо сама Катарина, по наставлению королевы Изабеллы, должна была подчиняться ее воле.

Донья Эльвира никогда не стеснялась выражать свое мнение, и было неизбежно, что другие амбициозные люди в испанской свите сочтут ее невыносимой и попытаются подорвать ее влияние.

Был один человек, имевший большой вес в глазах Катарины. Это был отец Алессандро Джеральдини, который много лет служил ее наставником, а теперь стал ее главным капелланом и духовником.

С тех пор как Джеральдини оказался в Англии, он все больше осознавал важность своей роли и то, какая огромная разница между положением наставника инфанты Испании и советника и наперсника принцессы Уэльской. Катарина была не только самой важной дамой в Англии после королевы, но и стала для политических планов своих родителей важнее, чем когда-либо прежде. А он, Джеральдини, был ее духовником. Неужели он позволит какой-то язвительной женщине помыкать им?

Он искал способы уничтожить ее власть. Он попросил разрешения поговорить с доном Педро де Айялой наедине.

Посол закрыл дверь прихожей, где проходила встреча, и попросил Джеральдини изложить свое дело.

Джеральдини перешел прямо к сути:

— Донья Эльвира Мануэль стала невыносима. Можно подумать, что принцесса Уэльская — это она.

— Чем же она оскорбила вас, друг мой?

— Она ведет себя так, будто распоряжается самой душой инфанты. А это, так уж вышло, мой долг.

Айяла кивнул. Втайне его это забавляло; ему нравилось наблюдать за распрей между властной дуэньей и амбициозным священником.

— Чем скорее наша инфанта освободится от такого надзора, тем лучше, говорю я, — продолжал Джеральдини. — И чем скорее этот брак станет настоящим, тем больше будут довольны наши государи.

— Я вижу, вы пользуетесь доверием их Высочеств, — с улыбкой заметил Айяла.

— Полагаю, я знаю свой долг, — резко ответил Джеральдини. — Нельзя ли убедить их Высочества, что для испанской политики опасно, если брак останется неконсуммированным?

— Скажите, в чем именно вы видите опасность девственности нашей инфанты?

Священник покраснел.

— Это... неправильно.

— Я передам ваши замечания государям, — сказал ему Айяла.

Джеральдини не был удовлетворен. Он отправился к Пуэбле. Как и большинство людей из свиты инфанты, он привык презирать Пуэблу, которого часто пренебрежительно называли марраном. Инквизиция приучила испанцев с опаской относиться к крещеным евреям.

Что до англичан, то они находили Пуэблу скупым, и, хотя эту черту им приходилось принимать в своем короле, в других она им не нравилась. Поэтому Джеральдини меньше заботился о том, чтобы не обидеть Пуэблу, нежели Айялу.