Чтение онлайн

— Здравствуй, Антоша, — сказала старуха.

Тот посмотрел на старуху, как бы и не смотрел вовсе. Старуха смущалась и робела перед этим сильным, невозмутимым человеком.

— Я хоть посмотрю только, — попросила старуха. Она обошла столы, увидела разбитую голову Максима, уже отделенную от тела и лежавшую в тазу. Подошла к Казимиру.

— Ты у него, Антоша, мозг вынимать станешь-то? — спросила она. — Как египтяне делали, что ль? Крючком через нос, да? Все лучше трепанации-то!.. Эх, Казимирушка! Что за человек был!.. Что за мозг!.. Только вы двое — настоящие люди и есть!.. Ты да Казимир, а остальные не люди, а людишки только!.. Чего об них думать-то?.. А вот о Казимирушке я думаю. Ты на меня, Антоша, сильно не ругайся: я посмотрю только, да и пойду.

Антон смотрел на болтливую старуху без досады, но и без удовольствия. Что ж, терпеть так терпеть; а терпением он не был обижен!..

Никитишна обошла остальных, неприязненно взглянула на мертвых женщин.

— Эх, девки, девки, — сказала она. — Разлеглись тут бесстыжие! При жизни были бесстыжие, а сейчас еще бесстыжей стали!.. Ну, ничего, Антоша-то вас теперь в порядок приведет.

Старуха вздохнула, но осмотром, кажется, осталась довольна.

— Да, ты, Антоша, конечно, в своем деле мастер, — сказала она. — Ты только музыку-то не включай пока чуть-чуть, а то к тебе начальство пожаловать хочет, а ты и не услышишь. Хорошо у тебя тут, Антоша. Чисто. Не то, что на улице-то. На улицу-то теперь выйдешь, а там такая канитель, такая канитель, что плюнуть хочется. А ты живешь правильно, ты при смерти-то пребываешь. А это так и должно быть. Я вот чего, собственно, и приходила-то, — оборвала вдруг себя старуха, — начальство к тебе собирается, Антон.

— Лиза? — спросил Антон.

— Лиза-то Лизой, — отвечала старуха. — Разве ж в ней дело? Я же говорю: начальство. Так что ты своих моцартов-то не включай.

Попросила старуха.

Тяжелый заскорузлый вечер опустился на город, захватил все дворы, проспекты и переулки; пешеходы попрятались по щелям, горожане засели в своих постылых квартирах; ничего нет хорошего в их скудных жилищах, но так все же спокойнее. Нет, безопасности полной нет и там, но, быть может, Отец Небесный пронесет мимо меня Свою чашу, думает обыватель за своею вечерней газетой, за своим вечерним телевизором, за своим вечерним пивом с нехитрою закуской; быть может, хотя бы сегодня пронесет, думает он. Да и кто я такой, чтобы мне предлагать подобную чашу?! А уж дальше — как выйдет, думает еще он, чего уж там загадывать на завтра; может, его и вообще не будет, никакого завтра.

Когда Ф. вошел во двор театра, освещенный только рассеянным и скупым светом из окон, он сразу заметил, что и в окнах Ванды во втором этаже за занавесками — свет. Он нарочно еще помедлил, теперь уж все время было его; прошелся по двору, двор был замкнутый, но немаленький, посреди его раскинулся даже миниатюрный изящный палисадник с фонтаном, впрочем, истребленным и замученным многие десятилетия тому назад. Несколько угрюмых облезлых тополей перешептывались в палисаднике, подобно заговорщикам, и потирались своими изнуренными верхушками в графитной черноте неба. Никаких особенных, дворовых фонарей здесь не было, или и были, может быть, да не горели теперь. Слышались чьи-то шаги за аркою, на улице, но Ф. на те внимания не обращал. Слышались еще какие-то звуки; вроде бы, голуби; уж они-то, кроме как весною, никаких звуков не издают, такие молчаливые птицы, а тут как будто даже, сволочи, каркали. Волновался ли он? нет, волнения в нем не было, он был достаточно опытен в разнообразных перипетиях своего изощренного обихода, ему ли было занимать у кого-то находчивости или своеобразия? Иногда он вдруг решался создать универсальную и всеобщую теорию сарказма, но ему тогда только недоставало тотального навыка творчества.

— Полна дивных и невероятных женских округлостей, — только и шепнул себе он, легко обезоруживая кодовый замок на двери.

В парадной было темно, хоть выколи глаз, и до первых ступеней ему пришлось идти ощупью. Шел он вверх, дыхание затаив; черт его знает, в такой темноте всего возможно было ожидать. Эти перила днем уж запомнили его руки, и не нужно ему было лучшей опоры или проводника. Вот Ф. идет к женщине, но у него с собою не хлыст, но пистолет, сказал себе Ф. Хотя не следовало, конечно, позволять себе никаких чувственных шествий под водительством его лихоимца-ума. На втором этаже он еще раз помедлил, помучил себя, достигнутое разочаровывает, машинально сказал себе Ф. и позвонил.

И была тишина за дверью, но Ф. тишине не поверил. Черт побери, отчего бы ему верить тишине?! Он позвонил еще и ждал довольно долго, шагов он не услышал вовсе, но сразу прямо от двери его негромко и осторожно спросили:

— Кто?

— А и вправду: кто бы это мог быть? — сказал Ф.

— Это ты, Ф.? — сказала Ванда из-за двери, узнав его голос.

— Я тоже спрашиваю себя об этом, — сказал он.

— Ты там один?

— Нет, я привел с собой всех друзей детства в виде разрозненных воспоминаний, — Ф. говорил. Реплики их были, будто скоротечные ходы дебюта за пестрой шахматною доской.

— Ф., уходи, — сказала Ванда и открыла дверь.

Ф. взглянул на нее и был ослеплен, ошеломлен неброской обыденною красотой Ванды.

— Почему? — сказал он.

— Я тебя не пущу, уходи! — повторила она.

— Разве ты меня не ждала?

— Я и сейчас жду. Но только не тебя, — сказала Ванда, отступая.

Это было жестко, бестактно, безжалостно. Этих женщин никогда не поймешь, сказал себе Ф. и шагнул вслед за Вандой.

— Только на минуту, — пробормотала она.

— На минуту, — повторил он.

— Закрой дверь, — сказала она.

Ф. подчинился. Они прошли через прихожую по узкому коридору в гостиную.

— Ты, правда, меня не ждала? — спросил Ф.

— Я, правда, жду не тебя.

Все это еще может быть и выдумкой, сказал себе Ф., его долго не было, а тут он вдруг появился, досада гложет ее, и Бог знает, что может сделать или что может выдумать женщина от одной только досады!..

— Значит, ты здесь живешь? — сказал Ф., оглядываясь.

— Ты всегда был мастером никчемных вопросов, — сказала она. Тусклой неподвижной сурьмою блестели глаза Ванды, темные и непокорные.

— Сколько у тебя здесь комнат? — снова спросил он никчемно.

— Три, — ответила Ванда.

— Ты всегда умела наложить свой отпечаток на все свои жилища, — Ф. говорил, жарко и неотрывно глядя на Ванду.

— Мне всегда хотелось, чтобы самое временное и случайное казалось постоянным и незыблемым.

— Ты все для этого делала всегда.

— Для чего?

— Чтобы казалось, — Ф. говорил.

Он шагнул к ней, хотел положить ладонь на ее лицо, хотел притянуть ее к себе, обнять за шею, за талию, много еще всякого мгновенно вообразил себе Ф., но она ускользнула, отстранилась, и он остановился на полпути.

— Не надо, — сказала она.

— Почему? — сказал он.

— Потом, — сказала она.

Что будет потом, он не понял; было ли это обещание чего-то или, наоборот: намерение потом объяснить что-то неприятное, что сейчас хотелось просто отложить на будущее? Второе, пожалуй, даже вероятнее, решил Ф. С нею никогда нельзя расслабляться, с нею всегда поединок; когда же закончатся все поединки? все битвы, когда же наступят затишья? когда же наступит — пусть не мир (и не меч) — но лишь перемирие? сказал себе Ф. Но ответа у него не было, ответа вообще не было, и уж, тем более, ответа он не знал.

— Я плохо теперь стал понимать, что такое «потом», — сказал Ф.

— Уходи, — сказала она спокойно.

— Дудки! — возразил он.

— Я, правда, говорю: проваливай!

— Я все равно тебе не верю.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Я хочу, чтобы ты осталась и была прежней.

— Той меня уже не существует.

— Почему?

— Я другая.

— Это я понял. Но почему?

— Я теперь не одна.

— Кто у тебя есть? — нахмурился Ф.

— Может, тебе это будет неприятно… У меня есть мои ребята, о которых я должна заботиться, потому что без меня они пропадут. Или, по крайней мере, им будет гораздо труднее.