Чтение онлайн

«Имбергильда, прелестная Имбергильда! Белая роза в росе — имя Твое! Лучшие из труверов и менестрелей посвящают Тебе сотни, тысячи кансон и сирвент, приятнейших для слуха и сладчайших для души. Благоуханна добродетель Твоя и алмазные россыпи хранит душа Твоя. Красота же Твоя — неописуема для смертных.

„О, дева дивная,

Господь Тебя храни!“

Да, да! Да благословит Тебя Господь и Пресвятая матерь Его, да охранят Тебя святые угодники! Да осенят Тебя крыльями ангелы, ибо Ты одна из них! О, моя Имбергильда — моя, только моя!» — Благородный Эрлих, вздохнув с нежностью и умилением, дал отмашку. После чего рванул поводья, и совершенное по форме, изящное и округлое, копыто в следующее же мгновение переломило хребет старику.

…«Восстановление попранной справедливости» заняло у славных воинов благородного Эрлиха всего-то лишь полчаса. Всего лишь полчаса — и души «добрых поселян», с понурыми головами, держа за руки близких и подгоняя одиноких, гуськом отправились прочь. Сопровождавшие их ангелы так же были хмуры и безмолвны.

Возможно, не стоило уничтожать всех и вся подчистую. Тем более, перед грядущей помолвкой, когда не то, что каждый золотой — каждый грош на счету. Одним только нищим надобно, как предписывает обычай, собрать кошелей десять, а то и двадцать пять звонкой меди.

Но благочестие и великая набожность господина барона, его слуг и воинов не позволяли им поступать иначе. Зло должно быть наказано — и без долгих размышлений! Дабы другому подлому люду не повадно было огорчать непослушанием своих сеньоров и осквернять саму идею Преданности.

К тому же, верность королю и церкви требовала беспощадно давить в себе корыстолюбивые помыслы. Безжалостно и беспощадно! ИБО ДЛЯ ИСТИННОГО РЫЦАРЯ БОГАТСТВО — ЭТО НИЧТО, А ДОБРОДЕТЕЛЬ — ВСЕ! И великие, и малые подвиги во славу ее угодны сильным мира — и этого, и потустороннего. Воистину так! Аминь!"

«Роман о заклятых

любовниках»,

глава девяносто

пятая

Глава седьмая

Звезды блестящими, хорошо надраенными пуговицами рассыпались по темному бархату неба. Местами угольно-черному, местами густо-синему, местами пепельному. Словно некогда дорогая, но уже изрядно поношенная ткань на платье знатной, но (увы!) не слишком-то богатой дамы (вдобавок ко всему, еще и неряхи), пытающейся прикрыть полинялый, ветхий и давно не стираный наряд кой-какими драгоценностями.

Узкое, стрельчатое окошко закрывала ажурная решетка. Серебряная, в виде сплетающихся между собой роз. До того густая и частая, что юркий ночной ветерок немало потрудился для того, чтобы проникнуть внутрь — в большую, пышно обставленную комнату, которую невеста заботливо предоставила жениху. Выбор помещения казался странным: его кричащая, поистине варварская роскошь могла кого угодно лишить душевного равновесия. Устрашающих размеров кровать на приземистых массивных лапах будто приготовилась к прыжку и лишь выжидала подходящий момент. Необъятный балдахин, низвергающий вниз, по обе ее стороны, тяжелые складки парчи, отливал металлическим блеском. Шкуры диких зверей, грудой сваленные на полу, выглядели живыми: Эгберту то и дело мерещилось, что они ме-едленно поднимают головы, их стеклянные глаза постепенно превращаются в настоящие — горящие, налитые кровью, а длинные острые когти вот-вот потянутся к нему… Окончательно «добило» рыцаря бледно-лиловое шелковое покрывало, расшитое серебряными лилиями, латинскими изречениями и крошечными черепами, в «умильных» веночках из костей. К сожалению (а может, и к счастью), рыцарь не знал латыни. Зато благодаря своей тетушке Аделаиде, хорошо знал другое: такой тканью покрывают нагие тела монахов. В гробу. Вместо савана.

Рыцарь метался по комнате, словно зверь по клетке. Он беседовал сам с собой: он уговаривал самое себя, он отчитывал самое себя («назад ходят только раки, а не благородные рыцари, так что, сударь, вам нельзя отступать!»), он перечислял (чрезвычайно дотошно) богатства своей невесты. Ибо как гласит народная мудрость: не хочешь жениться на какой-либо женщине — вспомни о ее деньгах. Словом, рыцарь всячески пытался договориться сам с собой. Получалось плохо. Очень плохо. Отвратительно. Ну, просто — из рук вон!

Эгберт пытался еще, и еще, и еще — неоднократно в течение последних дней. При солнечном свете, среди людей, это казалось почти возможно. Иногда. Но стоило ему переступить порог опочивальни, как все попытки, все усилия хоть как-то (мало-мальски!) примириться с реальностью летели в тартарары.

Возможно, комнату и впрямь заворожили. Возможно, тут не один день и не одну ночь помавали костлявыми руками ведьмы и колдуны и бормотали нечленораздельные заклинания, то и дело кропя ее всяческой волшебной дрянью. Возможно, здесь даже варили жаб в полнолунье.

В конце концов, рыцарь уверился в этом абсолютно. По неизвестной причине, жабы были ему глубоко несимпатичны. Так что без них уж, наверняка, не обошлось. Что-то здесь ощущалось… что-то эдакое… очень и очень неприятное. Скорей всего, дело именно в них, подумал Эгберт. Да.

Так или иначе, но комната почти полностью деморализовала рыцаря. Эгберт Филипп, тринадцатый потомственный барон Бельвердэйский, победитель турнира, участник крестовых походов и будущий сиятельный граф у’Ксус-Вини, хозяин всей округи, ежевечерне переступая порог спальни, чувствовал себя мышью, угодившей в мышеловку. «Можно подумать, она не замуж собралась, а сожрать меня решила, — думал Эгберт. — Под модным острым соусом, со всеми потрохами!»

Развеять тоску в легкой, непринужденной болтовне со слугами оказалось невозможно: они вели себя как-то уж слишком безупречно и понимали все не с полуслова, а даже — с полувзгляда. Тихие, быстро скользящие по длинным, нескончаемым коридорам замка, они не вступали в разговоры ни с кем и больше напоминали тени, нежели живых людей. «Может, они и впрямь немые?», думал Эгберт, когда его очередная (бог весть, какая по счету) попытка поболтать и развеяться натыкалась на почтительное молчание.

Лишь один раз ему удалось заметить искру сочувствия в глазах проходившего мимо слуги и, якобы по делу, заманить того в свое роскошное узилище. Но радость Эгберта оказалась преждевременной. Сообразив, что дал слабину, парень на все его осторожные расспросы отвечал — «не велено!» И, наконец, добавил для непонятливого господина. Правда, шепотом и зачем-то поминутно оглядываясь по сторонам:

— Госпожа графиня велит с нас шкуру содрать. Пришлет своих, — при этих словах парень побелел и затрясся, — и все!

— Что «все»? — не уразумел Эгберт.

— «Все» и есть — все, — тяжело вздохнул слуга. — Не откупишься! Впрочем, и нужды нет. На хари этих головорезов глянешь — и уже готов. Пиши пропало. Ох, не приведи Господи!

— Значит, отказываешься?

— Значит, да. И никого — умоляю Вас! — никого больше не просите, Ваше Сиятельство! Врагов только наживете, — посоветовал парень. — Ей непременно, всенепременно донесут. И тогда… тогда жаль мне Вас.

— Это еще почему?

— Да больно уж Вы на человека похожи. В смысле — приличного. Порядочного то есть. Доброго, совестливого. Хотя оно, верней всего, и зря, — заметил парень.

Он хотел сказать что-то еще, но увидел, как из коридора ему замахали: «Давай сюда, мол! К нам давай! Хорош языком трясти и благородному господину на мозги дуть!»

— Вот, видите? — усмехнулся он и, напоследок, склоняясь к самому лицу Эгберта, прошептал:

— И думать забудьте! Целее будете.

Он подмигнул такому непонятливому господину барону. «Хоть он и сиятельство, а тугодум еще тот. Ох, спаси его святой Януарий! Спаси и сохрани!», взмолился жалостливый парень. Взмолился — и был таков.