Чтение онлайн

…Снизу послышался тяжелый размеренный топот, грубый смех и лязганье железа: ночная стража совершала обход замка. А потом — грянула песня. Именно грянула, а не зазвучала, потому как глотки у стражников были луженые, и недостатки голоса они с лихвой восполняли громкостью. Намерения их поражали своим альтруизмом: ведь пели-то они (в отличие от приглашенных госпожой графиней бродячих артистов) хотя и плохо — зато бесплатно. Исключительно из добрых побуждений, дабы обеспечить обитателям замка (всем и каждому, без исключения) наиприятнейший отход ко сну.

Ко мне мой миленький придет,

о тимберля, о тимберлей!

Радость переполняла стражников, и они щедро делились ею с окружающими. Эгберт улыбнулся. Он уже третью ночь слышал эту песенку и невольно выучил ее наизусть. Разухабистая и предельно откровенная, она была не лишена своеобразной прелести. Но подпевать стражникам (даже вполголоса) рыцарь стеснялся: пристойными в ней были лишь две первые строчки. А дальше… о-о-о, дальше шло описание встречи двух влюбленных. Простыми словами. Доступно. И очень, оч-чень подробно.

Эгберт попытался представить на месте героев песни себя и свою невесту, и улыбка медленно сползла с его красивого лица.

Как и подавляющее большинство его соратников, рыцарь не отличался особой набожностью и зря не «теребил» имя господа бога и тех святых, чьему небрежному и, зачастую, лишь эпизодическому попечительству Эгберта вверили с младенчества.

Но сейчас его действительно допекло. Рыцарь долго, почти вслепую, шарил в объемном кожаном кошеле и, наконец, вытащил маленькую, туго скрученную трубочку пергамента, развернул и поднес к свету. Имена святых записала для него еще покойная бабушка, отлично понимавшая, что запомнить тридцать (тридцать!) имен ее любимому внуку будет ой-как непросто. И ведь нельзя кого-нибудь упустить либо поменять имена местами. Боже упаси! Старая баронесса обожала Эгберта и не желала ему зла. Она-то хорошо-оо знала — бог милосерд, да святые обидчивы.

Чем все это время они, покровительствующие Эгберту, занимались? Возможно, мужчины играли (либо разучивали) на арфах и лютнях очередную райскую серенаду, а женщины пели. Возможно, те и другие, разбившись на пары, неспешно прогуливались по тенистым аллеям или же плели из райских цветов венки и гирлянды, попутно обрывая лепестки ромашек: «любит — не любит, плюнет — поцелует…» А, возможно, окапывали яблони райского сада и уничтожали наглых прожорливых насекомых (гусеницы — они и в раю гусеницы). Возможно, отдыхали от трудов праведных, мирно посапывая на мягких, нежных, зефирно-розовых облаках. Возможно, они (то бишь святые) предавались и каким-то иным, не менее возвышенным занятиям. Возможно.

Что происходило в действительности, навсегда останется тайной. Важно другое — про своего подопечного они просто-напросто… забыли. Оставив бедолагу самого выпутываться и выкручиваться из той пренеприятнейшей истории, в которую он так неосторожно угодил. (Причем исключительно из-за своих достоинств.)

Итак, рыцарь достал пергамент и начал молиться. И молитва его оказалась так горяча, что достигнув небес, кипятком обожгла пятки всех тридцати заступников.

А, может, дежурный ангел — один из множества множеств незримых небесных тружеников — пролетая над замком графини Марты, приметил в окне одинокую фигуру рыцаря? Внимательно присмотревшись, разглядел мутную тоску в его глазах и, вернувшись домой, упрекнул нерадивых?

Как знать… Но святые покровители Эгберта дружно спохватились, тотчас побросали все свои якобы неотложные дела и, едва не сшибая друг друга с ног, ринулись ему на помощь. (Разумеется, они не сошли с небес на землю. Да это было и ни к чему.) Их вмешательство было весьма своевременным, хотя и несколько сумбурным. И на следующее же утро произошло Чудо.

Междуглавие

Один удар — и все! Кончено!

Эрлих бережно вытер тонкий сарацинский кинжал о перчатку. «Жаль, хорошая была кожа. Ну, да ладно, куплю другие. Говорят, здесь неподалеку есть неплохой мастер», подумал господин барон. Слуги, понятливые и быстрые, уже волокли прочь тело юного менестреля. На нежном полумальчишеском лице застыло удивление. Разбитая лютня осталась лежать среди роз, на белых камнях дворика.

«Наглее-ец! — усмехнулся благородный Эрлих. — Я удостоил его, нищего (хотя и даровитого), высокой, нет! — высочайшей чести. Не каждому, ой, не каждому, повезло принять смерть от руки Первого Рыцаря Королевства. От моей руки — руки сира Фондерляйского, барона фон Труайльдт, сеньора Буагенвиллейского, бессменного кавалера Ордена Алмазной Крошки, словом, — Истинного Рыцаря Без Сучка и Задоринки. Поистине невиданная, небывалая честь! О, дивная, дивная Имбергильда! НИКТО НЕ ДОЛЖЕН СЛУШАТЬ ТО, ЧТО ДОСТОЙНА СЛУШАТЬ ТЫ ОДНА! НИКТО ВО ВСЕМ СВЕТЕ!»

«Мир опустел без этих сладких звуков, мир осиротел…» «Соловей был убит на взлете.» «Погасла восходящая звезда. Яркая, ослепительная! Он ведь обещал затмить собой всех предшественников — в том числе и прославленных в веках. Величайших из величайших бардов!» «А какой он был хоро-ошенький….ах-хх!» «Какое непростительное, варварское расточительство! Поистине варварское!»

За это Его Величество впоследствии по-отечески пожурил Эрлиха. А Ее Величество на целых пять дней лишила рыцаря своей благосклонности. Что ж, за эгоизм и легкомыслие надо платить!

Кавалеры были раздосадованы. Опрометчивый (как они считали) поступок благородного Эрлиха навсегда лишил их прекрасного развлечения. И слова, и музыка, и голос юного менестреля (а для кое-кого — и он сам) служили украшением пиров и турниров. Дорогостоящим — и оттого желанным. Все наперебой старались, не уступая друг другу, залучить к себе чудо-певца. Иные, наиболее щедрые и милостивые, даже позволяли ему сидеть в своем присутствии. А то и — в виде особого снисхождения — участвовать в разговоре. Почтительно, коленопреклоненно — однако, участвовать. Это было так неожиданно, так забавно. И вот теперь их навсегда лишили всего этого. Нех-хор-рошо-о! «Погорячился, ох, погорячился!» — шептали недовольные голоса. Но мгновенно стихали, завидя могучую стать Первого Рыцаря. Самого восхитительного, удивительного, самого… самого ненавистного. Словом, Красу Рыцарства.

Менестреля же схоронили, оплакали и — забыли. Что было и естесственно, и разумно. СТОИТ ЛИ БЕЗ КОНЦА УБИВАТЬСЯ ПО СЛОМАННОЙ ИГРУШКЕ? И убиваться, и жалеть, и проклинать Злую Судьбу и супостата? Ей же ей, не стоит! Уж больно мелок предмет. Мелок и ничтожен. Несерьезен. Говорят, что МОДА НА МЕНЕСТРЕЛЕЙ УЖЕ ПРОХОДИТ. Да, да, да! Ходили такие слухи. Так считало уже большинство придворных.

А вот дамы… О, их чувства оказались несказанно, несравненно изысканней и тоньше! «Мир опустел без этих сладких звуков…мир опустел… Ах, как это жестоко… как сурово и непреклонно… И — ахх! — как это справедливо! — заламывая руки, стонали дамы. Тяжелые модные рукава, расшитые жемчугом и самоцветами, золотыми пластинками, цепочками и меховыми вставками, мешали им, но красавицы старались. — АХ, ЭТО СОВСЕМ КАК В МОДНОМ РОМАНЕ! НАИМОДНЕЙШЕМ! О, СЧАСТЛИ-И-И-ВИЦА!!!» Их сердца кипели и плавились восковыми свечами, кипели и плавились от зависти. Их взоры, горящие (нет, полыхающие!) ненавистью, могли бы ненароком испепелить Ту, Которой Так Сказочно, Так Неправдоподобно (и Так — о-оо, Так Неоправданно!) Повезло.

Они мысленно жгли ее с головы до пят и с пят до головы, но, опомнившись, опускали глаза. Ибо хорошо знали — пощады не будет. Ибо ради Своей Великой Любви благородный Эрлих грозился, если потребуется, уничтожить весь мир. Ненавистью и завистью горели их сердца — нестерпимыми, невероятными, способными выжечь дотла всю округу! И они опускали глаза.

— Дайте им волю, Ваше Сиятельство, и они распотрошат Вашу Ненаглядную. Чисто тряпичную куклу! Ей-ей, распотрошат! — без устали повторял слуга, с поклоном принимая от своего сеньора испорченные рукавицы. «Надо же, как мне свезло! Кожа телячья, тонкая, нежная… Братья иззавидуются — свезло-о! Ох, уж и свезло!», все еще не веря своему счастью, думал слуга.