Чтение онлайн

— Прав, — покаянным голосом произнес Эгберт, опуская голову.

— Старый я совсем, не пойму. Скажи, на что он тебе сдался, дракон этот? На кой ляд?! Сильный он, могучий, кровожадный. Да ведь он людей-то как раз и не трогает. Мы тут на днях беседовали, как говорится, «за жизнь». Знаешь, что он мне заявил? «Как это я, дедушка, разумную тварь жизни лишу? Жестоко это и неправильно». Чешуйчатый, хладнокровный, голова, как у змеи, а рассуждает умней вашего. А насчет мяса… — старик усмехнулся. — Так ведь и ты, как я погляжу, им не гнушаешься, за обедом и ужином отбивные уписываешь. Нет, нет, мне не жаль! И не в упрек тебе будь сказано. Хотя мог бы и того… салатиком перебиться. Сырком-творожком. Фруктами-ягодами. Не-е-ет, мясо тебе подавай! А ведь ты человек. Homo в смысле sapiens, — продолжал ерничать старик. — Должен иногда сдерживать звериные порывы.

Так и с подвигами этими. Лишить жизни (ты ж не любоваться на него приехал!) прекрасное дикое существо для того лишь, чтобы перед другими покрасоваться: «вот, мол, я какой!» — это, брат, не подвиг. А жестокая дурость и блажь. Если это существо, к тому же, наделено божественным разумом — то и вовсе преступление. За это не награждать, не воспевать — нака-азывать надо. По всей строгости, чтоб другим не повадно было!

— Да не мне он нужен, не мне! А одной, — тут лицо Эгберта перекосило, как от зубной боли, — одной… даме. Дальней родственнице.

— Хм… Среди дам до такой гадости могла додуматься только одна, — задумчиво протянул отец Губерт. — Рыцарь-то наш знаменитый, «идеальный идеал» — он-то ведь с натуры списан, да-а! И потомков, сукин сын, успел наплодить ой-как немало, чтоб его на том свете черти в клочья изодрали! И законных, и незаконных — не перечесть! Была среди них и некаяособа — между нами говоря, жуткая притворщица. И дрянь еще та-а-а! «Достойная» дочь «достойного» отца. Историей про то, как она свой титул обрела, можно детей малых пугать. Ох, изорутся ведь, бедняжки, — покачал головой монах. — Ужель та самая графиня? Ежели ты, парень, на нее «напоролся» — ох, я тебе не зави-идую! Но даже это тебя не обеляет!

Глядя на могучего старца, Эгберт вполне отдавал себе отчет, что силы неравные и признаться во всем (чистосердечно, как на исповеди) — значит, вновь искушать судьбу. Но и долго скрывать правду никак не получится.

— Невеста попросила меня привезти ей в качестве свадебного подарка голову дракона. Хоть самого завалященького.

Лицо старца, и без того не слишком доброжелательное, при этих словах резко побагровело. Неизвестно, что возмутило отца Губерта сильней: сама чудовищная просьба либо кощунственная мысль о «завалященьком» драконе. Да разве это возможно? Дракон и вдруг — какая мерзость! какое непотребство! такое и слушать противно! — «завалященький»! Так или иначе, но святой отец начал медленно подниматься, на ходу угрожающе закатывая рукава рясы.

— И ты, конечно же, согласился, сын мой? — голосом, не предвещающим добра, нарочито спокойно вопросил отец Губерт.

— Да, — с отчаяньем выдохнул рыцарь Эгберт Филипп, еще в недавнем времени сиятельный господин барон, а в нынешнем — первейший кандидат в покойники. — Да, я обещал. И должен сдержать свое слово. Хотя… — голос его дрогнул, — хотя мне и не хочется. Совсем не хочется. Бог свидетель!

— Ты что, так ее любишь?

— Да я ее т-тер-рпеть не могу-у! — произнес Эгберт. — Но ведь я обещал, понимаете?! О-бе-щал. Хотя и люблю зверей. Всех, кроме крокодилов, — нехотя, будто в чем-то постыдном, признался он.

— Ну, надо же! — поразился монах. — А зачем тогда на малыша с мечом кидался?

Эгберт поднял на старика изумленный взгляд.

— Защищать слабых и обиженных — священный долг каждого рыцаря. Я не мог допустить, чтобы невинную девицу сожрали прямо на моих глазах. Господи, она та-ак кричала… У меня от ее крика едва сердце не лопнуло.

Рыцарь покачал головой. Его передернуло при одном лишь воспоминании.

— Ну, кричала, — согласился старик. — Ну, и что?

— Ка-ак это, что?! Она же на помощь звала!

— Но не тебя же, — заметил монах. — Она сестру звала, Мелинду. Малыш опять лягушек нажрался, его тошнить начало. Любопытный он, вот и жрет, что попало: лягушек, землю, дохлых жуков, птичий помет и прочую пакость. Его и тошнит периодически.

От услышанного голова Эгберта пошла кругом. Он уже почти привык к тому, что все у него идет наперекосяк, абсолютно противореча духу и канонам рыцарских романов. Но это, самое что ни на есть, прозаическое объяснение… Нет-нет! это не лезло уже ни в какие ворота! Лицо рыцаря отражало… так и хочется написать — «сложную гамму чувств, бурных и противоречивых, сильную внутреннюю борьбу, ураган страстей и бушующий океан удивительных мыслей», но… все это было бы неправдой. Потому как лицо рыцаря не отражало абсолютно ничего. Кроме полнейшего замешательства.

— Пошли, — неожиданно сказал старик. Он, как фокусник, вытащил откуда-то узкую полоску плотной чёрной ткани и завязал рыцарю глаза. Словно коршун цыплёнка, отец Губерт могучей дланью «закогтил» плечо Эгберта и куда-то потащил за собой.

Глава девятнадцатая

Дракон лежал среди кочек мягкого мха, его коротенькие толстые лапы торчали в разные стороны. Видно было, что он обожрался: кожа толстого, вздутого живота (точнее, пуза) натянулась до предела, того и гляди — лопнет. Тоненькая голубая жилка часто-часто-часто пульсировала на тщедушной бледной шее дракона (чешуя на ней почему-то отсутствовала). Сердце Эгберта внезапно сжалось.

Лежащее перед ним существо выглядело трогательно-беззащитным. Как он, Эгберт Филипп, барон Бельвердэйский, мог желать его смерти? И, главное, ради чего? Дабы угодить невесте, о которой он не мог вспоминать без содрогания? Доставить ей новую модную «игрушку»? Рыцарь до боли сжал кулаки, на душе у него неожиданно стало так мерзко. Не отрывая глаз смотрел Эгберт на лежащее перед ним существо. Шкура неприглядно-зеленого цвета, вся в бугорках и шишках, и каких-то пятнах, смешные толстые лапы с короткими коготками и жалкая, местами будто вылинявшая серо-бурая шея. Ничего, а ничегошеньки, в облике этого существа не говорило о его величии.

— Какой-то он… — замялся рыцарь, не желая обижать старика.

— Неказистый? — догадался тот, наблюдая, с какой жалостью Эгберт разглядывает сладко дрыхнущего дракона. — Чудак-человек, он ведь еще маленький, вот и окраска соответствующая. По-ученому, мимикрия, — пояснил монах.

— Мими… что? — не понял рыцарь

— Защитная окраска, балда! Чтоб не заметили, да не сожрали. Вот вырастет, станет мудрым, сильным и так далее, словом, — настоящим драконом, — тогда и о красоте подумать не грех, — засмеялся старик. — А пока что она ему ни к чему.

Они еще немного постояли над тушей спящего, причмокивающего во сне, дракона. Но вдруг ему приснилось, наверняка, что-то очень страшное и удивительное: высоко подняв кожаные складки над закрытыми глазами, он тихо протянул: «У-у-ууу-у!» и затрясся, засучил лапами. И то-оненько, протяжно заскулил.

Выражение его морды стало таким жалобным, таким несчастным, что Эгберт не выдержал и осторожно, стараясь не разбудить, погладил его. Кожа чудовища оказалась на ощупь неожиданно приятной, как дорогой шелк. Почувствовав ласку, дракон глубоко вздохнул, умиротворенно плюхнулся набок, и вновь засопел и зачмокал.