Чтение онлайн

Вообрази ещё такое:

мой голос всех лишит покоя,

поскольку острое, нагое,

стрелой вонзится слово в пуп.

И даже стрелки виновато

на всех смешались циферблатах.

В часовщики идти мне надо:

мои глаза – как пара луп.

Нет, мне не быть кудрявой Музой

с глазами вязкими медузы,

и никакие в мире узы

лишить меня моих скорлуп

не в состояньи. “Одиноко” –

точнейшее из слов; ни слога

в него не втиснешь – равнобоко

оно и равнооко. С губ

моих теперь слетают фразы

из прочих слов – и в пересказе

они гласят, что Ты мне люб.

Вообрази ещё бессвязный сон:

отрывок женской почему-то речи,

произнесённой на немецком языке,

отрывок лишь, как шпиль, и только он,

готической постройки вдалеке, –

слова, что сон есть потеснившаяся боль.

Что б это значило? Тем паче – на наречьи,

где смысл не вяжется с звучанием: “яволь”,

к примеру, значит “хорошо”, а не “уволь”.

Поскольку я немецкий знаю плохо, роль

в хозяйстве важную играет он моём:

чем меньше нам язык знаком,

тем проще не кривить душой на нём.

А по-немецки что ни слово – то в спину нож; автомобиль,

влетевший – тоже сзади – в твой на скорости 120 миль…

Бессвязный сон. Сухие губы. За ними – брешь и желтизна.

Над ними – дождь арийский. Грубый. И произносит “Да!” она.

Но по-немецки. Затопила это “Да!” вода.

Смутила глаз её прозрачность, размыла их небесный цвет,

тот самый, что сама разлила, окрасив им весь белый свет, –

и повторила отраженьем всего и вся (сказал Платон)

очей первоначальных краски размытой каждый полутон.

Теперь – о тёмном глазе. Тёмный

хранит и отвергает Слово.

Того хранит и отвергает, Кто именем не именован.

Хранит и отвергает мир, хранит и отвергает снова.

Он – “Нет” всегда тому, что “Да”.

“Нет” – вот его первооснова.

Ещё задача вот какая

Тебе: понять кто я такая.

Понять что это значит – “я”…

Сперва впиши в тетрадь меня,

а после вычеркни. Произнеси негромко

что вычеркнул. Негромко, ибо эхом

вернётся громкий звук. Помеха

всему, что есть, запомни, – повторение.

Оно есть грех, не знающий прощения.

Помимо существительных, любые части речи

не забывай вычеркивать при составленьи речи.

И меньше этих существительных имён!

Я знала одного поэта. Он

кретином сущим был – он заносил

в тетрадь любую существительную ахинею,

и, никогда не расставаясь с нею,

с тетрадью, раскрывал её при встрече и глаголил:

“Америка! Оплот! Свобода! Вечность! Воля!”

и прочее. Когда не стало сил,

я попросила пояснить. Он пояснил –

сказал: "Представь, такая вот поэзия!”

Недавно он преставился – и рада я донельзя.

Ещё я рада моему акценту,

как памяти о том, что

родина не здесь,

а время знает категорию “давно”;

в другом пространстве след исчез не весь,

а лиходейство не завершено;

превечный Рим по-прежнему стоит,

но купола над храмом нет, – разбит.

Ещё: никто не стоит нынче правды. Лги!

Никто не слышит крика “Сгинь!”

Идёт орда идиотов. Нет, – пришла.

Не просто идиоты, – шлак.

Взгляни – какие омерзительные лица!

От шлака прежнего их отличает лишь уменье длиться.

Не мудрствуй, говоришь, не поднимайся глубоко –

чем выше яма, тем труднее возвратиться…

Куда, однако? Низко, высоко –

не всё ли яма? Где её граница?

И что, скажи, такое в яме дно –

не опрокинутый ли пик оно?

Но как бы ни было, – не удалюсь, не досказав.

Ты прав: всему начало – словеса.

Как и Тебе, мне есть о чём поведать

из прошлого. Я тоже верю в кредо,

что главное – продлиться. Говорят,

никто под Богом (как и Ты) не свят.

Я девочкой… Увы, не превратиться

тем, кто похож на жабу, в принцев.

А принцам – даже лучшим душам –

не привыкать давить лягушек.

И ничего иного вроде

в истории не происходит.

Чего желают эти принцы?

Все одного: ты – как вещица

для них, лягушка, и тебя

они в самих себя, “любя”,

преображают. Подражают

при этом все Тебе. Но я

Тебя, правителя всея

земли, не чту.Черты

Твои… Да что черты –

ничем не нравишься мне Ты!

Ты прав: во мне клокочет гнев…

Но этот гнев любви Твоей вдвойне

добрей. Никто покамест не готов

вообразить себе мою любовь.

А посему итог всему – прощание.

Банальное не признаёт нюанса.

Реальность вышибла меня из транса,

и там, в реальности, – к заглавной полосе,

к центральной улице, стремятся все.

Не уповая больше на мою

способность быть не в центре, на краю,

иду туда, где все, курю табак

и кофе пью. Трясу под шаг

угарной головой и, слепо

бредя, роняю наземь пепел –

сомненья, образы, слова, –

всё, чем набита голова.

Учусь теперь не помнить. Лгать красиво.

С собой прощаюсь суетливо.

Смотрю как расстаётся на рассвете

со мною тень моя. Как с детством – дети.

Как плоть – с душой… Стараюсь не тужить:

лишь неживые и умеют жить.

(1992)

Пер. Нодар Джин

Картины из детства взрывают память,