Неприкаянные
Шрифт:
Почуяли кони тепло аула, прибавили шагу. Дымок очагов далеко разносится по степи, за многие версты чувствуется он, голодные и усталые легко отличают его от запаха жухлой травы и пересохшего камыша.
— Не торопитесь! — приказал Бегис джигитам. — Придержите коней. Поверните копья острием назад. Не с войной, а с миром едем…
Ты мудр, ангел мой, — одобрил повеление Бегиса суфи. — Напугав Орынбая, закроем перед собой дверь его юрты. Пусть видит в нас друзей этот воинственный бий.
Придержали джигиты шаг коней, повернули копья острием назад. Все сделали, чтобы не напугать Орынбая, но напугали.
Заметив вдали летящее облако пыли, Орынбай велел сыну своему Даулетназару подняться на каменную башню, с которой азанчи призывал аульчан к молитве, и посмотреть, кто приближается к зимовке: не враги ли?
Давно не навещали Орынбая настоящие гости. Был Бегис недавно с двадцатью джигитами, так бий не посчитал его гостем. Посчитал гонцом, к тому же не от друга, а от недруга. Кунградский хаким не вызывал симпатии у Орынбая. Жил Орынбай на краю земли каракалпакской, дорога до него была длинна, и не хотел бий, чтобы она кем-либо укорачивалась. Укротить пытался было ее Бегис, но не дал Орынбай ему сделать это.
Но вот кто-то, однако, поднимая пыль, по ней двигался к аулу Орынбая.
— Что видишь? — спросил бий сына, когда тот взобрался на башню азанчи и, приложив ладонь к глазам, стал всматриваться в даль.
— Много верховых, — ответил сын. — И с оружием. Похоже, враги скачут.
— Айдосова стая, — встревожился Орынбай.
— Почему решил так, отец?
— Бегис говорил, что Айдос хочет силой объединить степняков. Ханство ему надобно.
— Есть ли у Айдоса сила? — усомнился Даулетна- зар. — Не видел я в его ауле вооруженных джигитов.
— И я не видел, да ведь он теперь друг хана, а что стоит Мухаммеду Рахиму послать Айдосу сто нукеров! Он и двести может послать, лишь бы подчинить себе всю степь. Бегис советовал вооружиться, дать джигитам мечи и копья, чтоб защитили аул от Айдоса. Правильный был совет, да не воспользовались мы им, теперь сложим руки перед старшим бием. Бегис и оружие обещал…
— Ха, вот сам Бегис и скачет к нам! — крикнул сверху Даулетназар.
— Не Айдос, значит? — удивился Орынбай.
— Не Айдос. Похоже, Туремурат-суфи. Сморщенный суслик…
— Что говоришь?! — рассердился Орынбай. — Суслик этот может обратиться лисой, а то и волком. Зубы-то у него острые, а лапы загребущие. Слезай с башни, гони коня навстречу. Если со злом едут — попроси в срок выкуп собрать, если беглецы — проведи вокруг аула к Маману. Беглецов приютишь, потом хлопот не оберешься, погоня небось следом идет, посечет и виновных и невиновных. Гостей же зови в аул, день поживут — десятком баранов отделаемся.
Даулетназар слез с башни, прыгнул на коня и погнал его навстречу пыльному облаку.
Были уже хорошо видны всадники. Орынбай узнал и Бегиса, и Мыржыка, и самого Туремурата-суфи. Он верно походил на сморщенного суслика. Но от этого не стал менее опасным: в маленькой голове под белой чалмой таились страшные мысли. И этих мыслей боялся Орынбай. С чем он едет в аул? Что несет бию?
Мертвым казался суфи. И всадники, что двигались за ним словно за покойником, тоже были полуживыми. На каждом повязка, пропитанная кровью. Некоторые не сидели в седле, а лежали, обхватив руками шею коня.
«Ойбой! Какой вихрь перекрутил их? — подумал бий. — Какие камни упали им на головы? Похоже, что это беглецы и спасаются от кого-то. На самый край земли каракалпакской прибежали. Черный день настал для несчастного суфи…»
Горькая участь других мало беспокоила Орынбая. Опасался лишь, как бы на него самого не перекинулась чужая беда. И, вздыхая по утрате, которую понес суфи, бий подумал: не заставит ли кунградский хаким его, Орынбая, восполнить ее? С усталого своего коня пересядет на Орынбаева резвого…
Глядя на приближающихся к аулу беглецов, он все больше и больше удивлялся хитрости суфи. Едва Даулетназар поравнялся с конем хакима, как двое джигитов спешились, сняли Орынбаева сына с седла и на руках поднесли к суфи. Тот что-то сказал, должно быть очень ласковое, протянул руку и коснулся ею лица юноши. Потом Даулетназара посадили на свободного коня, украшенного бархатной попоной и серебряной сбруей, повели за узду, как водят коня вельможи. Так, рядом с суфи, возвращался в аул Орынбаев сын.
«Что за почести? — недоумевал бий. — Великая лиса этот Туремурат-суфи! Теперь хоть ковер стели под ноги его коня…»
Но ковра не постелил. Крикнул аульчанам:
— Эй, выходите встречать! К нам пожаловал высокий гость.
Из юрт и шалашей повыскакивали люди. Не желание увидеть высокого гостя поторопило их — страх перед бием. Орынбай не любил нерасторопных. Для них у него была всегда наготове плеть.
Высокого гостя бий встретил на дороге за аулом. Ввел его в зимовку, к минарету. Лучшего места в ауле не было. Башней этой славилось селение Орынбая.
Люди тотчас окружили всадников, взяли поводья коней, помогли джигитам слезть с седел. Оружие их не трогали, хотя оно и гнуло плечи кунградских нукеров. Да и сами джигиты не допускали к мечам и копьям аульчан. Таков был приказ Бегиса. «Приехал к друзьям, а остерегайся их как врагов», — наставлял он их.
Суфи ввели, нет, внесли в юрту Орынбая. Ноги-то его не двигались после трехдневной скачки. Будто мертвого внесли. И положили около очага на курпачи и подушки. На подушках уже он открыл глаза и прошептал:
— Всевышний привел нас в эту обитель. Благодарим
Ему налили горячего чая, и первый глоток он выпил из рук Бегиса. Даулетназар протянул суфи разогретый хлеб, обильно смазанный маслом. Хлеб он взял сам. Стал жевать одними губами, высасывать из него масло.
Слаб был суфи и несчастен. Орынбай смотрел на него, как смотрят на уходящего из этого мира, не столько печалясь, сколько радуясь тому, что сильные люди, стоящие над ним, уходят. Легче будет жить Орынбаю. Не придется поднимать голову, глядя на них. Останутся те, которые вровень и ниже его.