Чтение онлайн

Но обманывал себя Орынбай.

Выпил чаю суфи, пожевал хлеб горячий, высосал масло из него. Перестал быть похожим на суслика. Открыл глаза, чистые, озаренные небом, глянул на Орынбая и сказал:

— Оказывается, у тебя есть сын — ангел Даулетназар! Дай бог, чтобы жизнь его была долгой и дела праведными…

Не знал Орынбай, что все юноши у суфи ангелы и что всем им он нарекает долгую жизнь. Теплом обдали эти слова душу бия. Радостно стало ему: любил своего сына Орынбай. Поклонился суфи и произнес тихо:

— Пусть ваши слова сбудутся…

Не услышал суфи сказанного хозяином и не увидел его благодарного поклона. Он спал уже, посапывая и похрапывая сладко.

Оберегал сон великого суфи Бегис. Сидел над ним, как кулик над птенцом. Вегиса-то и увидел суфи, когда проснулся. Не удивился, что молодой бий бодрствует после трехдневной скачки по степи, не спросил о самочувствии его, а приказал:

— Ангел мой, не проведать ли тебе наших джигитов?

— С ними Айтмурат Краснолицый, — ответил Бегис.

— Айтмурат хороший человек, но не военачальник.

— Повинуюсь, — понял Бегис желание суфи остаться наедине с Орынбаем. Встал, нацепил на пояс меч, вышел из юрты.

— Умный и догадливый джигит, — сказал суфи, когда дверь за Бегисом закрылась. — И брат его, Мыржык, тоже толковый джигит. Будь они в Кунграде, не одолели бы нас хивинцы… Возможно, не здесь находился бы я сейчас, а по дороге в Хиву. Не мы бежали бы, а хивинцы.

Орынбай молча слушал суфи, не зная, как относиться к его словам: одобрять или отвергать их. Мало верил он в силу братьев Айдоса. Вряд ли они защитили бы Кунград. А уж о преследовании хивинцев не могло быть и речи. У нукеров хана ружья, а у джигитов хакима мечи и копья. В рукопашном бою они, возможно, и устояли бы против хивинцев, а в дальнем явно не удержались бы.

— Почему не спрашиваешь, бий, кто виновник нашего несчастья? — поднял глаза на Орынбая суфи.

Не спрашивал Орынбай, потому что не хотел узнать имя виновного. Назовет суфи имя, вроде бы покажет рукой: вот он, враг, бей его, Орынбай, уничтожай моего недруга! А зачем Орынбаю бить чужого врага, у него свои есть, для них кулаки беречь надо. Промолчал по тому Орынбай. Хочется гостю объявить имя врага, пусть объявит. Язык-то у него развязался и, должно быть, не скоро замолкнет.

— Все зло от Айдоса, — назвал недруга суфи. — Он виновник нашего несчастья. Натравил хана на Кунград, продал своих братьев за халат золотой…

«Ну, положим, ты не брат Айдосу, — подумал Орынбай. — Сам копаешь для него яму. Но натравил на Кун-град хивинцев, наверное, все же Айдос. Был у хана, сказал, кто противится власти Хивы. А суфи противился, не платил налога и других подбивал на то же. Свое царство кунградское хотел создать…»

— Все степняки рождены женщинами, — распалялся суфи, — а этот Айдос рожден сукой бездомной. Нет у него ничего человеческого, все собачье. И живет по- собачьи, и поступает по- собачьи. А кто хочет быть в родстве с псом? Только псы. Ушли от него Бегис и Мыржык, потому что люди. И нам не по дороге с Айдосом. Камнями и забить его надо, бешеного…

Голос суфи окреп в гневе. Слова ложились одно к одному, как камушки. Бросал их суфи яростно, и они громко щелкали, оглушая того, кто был рядом.

Оробел, слушая суфи, бий. Камушки, нет, не камушки, а уже камни падали на его голову… «Э-э, так он погонит меня бить Айдоса, — подумал ошарашенный бранными словами Орынбай. — Привязать бы его язык. Слишком злой он».

Сам Орынбай любил бросать камни. И тоже целил в голову, но не в доме хозяина и не для забавы. И злости у бия было не меньше, чем у этого суфи. В драке лютым становился и мог убить противника. Был бы противник. Но что лютовать, когда бой окончен и тебя самого прогнали из собственного дома!

Смотрел Орынбай на исходящего яростью суфи, и казался он бию ястребом с подбитыми крыльями. Клюет, царапает все, что перед ним. А перед ним-то трава да песок. И пожалел Орынбай то тепло, что отдал несчастному, пожалел мяса, которым насытил его. Несчастные всегда вызывали в Орынбае брезгливость, и, если приходилось поневоле прикасаться к ним, он отирал руки о полу чекпена или сплевывал. Запах мертвечины мешал ему жить.

«Замолчал бы! — раздраженно подумал бий. — Кому теперь нужны твои слова!»

Смолкнув неожиданно, суфи вздохнул. Веки его устало опустились, и почти незрячим он произнес:

— Однако нет у нас сил бросить камень. А если и соберем силы воедино и бросим камень в Айдоса, то попадем в хана хивинского. Породим ветер Хивы, и снесет этот ветер все живое в степи.

Не собирался открывать рта Орынбай, — пусть гость изливает горе свое, а тут, услышав о ветре Хивы, спросил:

— И нас сметет?

— И нас, — подтвердил суфи.

— Нечем разве защититься? Джигиты есть, мечи ес. ть, кони есть…

Суфи грустно улыбнулся. Смешон этот воинственный Орынбай, размахивающий тупым мечом перед пушками хана.

— Что наша сотня коней! Жалкий ветерок против бури в тысячу коней, — сказал суфи. — Буран может остановить только буран.

— Откуда же ему взяться, бурану? Из Бухары.

— Япырмай! — обрадовался бий, будто в кромешной тьме увидел дорогу. — Ветер Бухары сильнее ветра Хивы. Бухара — ханство из ханств.

— В этом ханстве мы и найдем силу против Хивы, — назвал наконец суфи место, где должен родиться ветер мщения. Ему-то нужно было не защитить степняков от беды, а отомстить за собственное унижение. — Вместе отправимся к средоточию могущества и справедливости — эмиру бухарскому. Готовы ли, бий, в дальнюю дорогу?

Раздумывать было незачем Орынбаю. Сердцем он давно соединился с Бухарой и ждал только случая, чтобы протянуть к ней руки. Готов, великий суфи!

Жалость к этому несчастному беглецу и даже брезгливость, что жили только что в Орынбае и мешали с должным вниманием относиться к сказанному, вдруг сменились восхищением перед мудростью суфи. Бий готов был тут же сесть на коня и скакать в Бухару.

Однако скакать в Бухару было еще рано. Суфи остановил бия словами:

— Хорошо, если бы вместе с нами поехал Маман. Степь должна предстать перед очами светлейшего из светлейших хотя бы тремя правителями.

— Поедет, — заверил Орынбай. — Маман-бий не любит Хиву.

— Не любит… — задумчиво посмотрел куда-то в невидимое суфи, словно там был аул Мамана. — Не любит? Должен ненавидеть, должен проклясть и хана, и Айдоса!

Способен ли Маман проклясть хана и Айдоса, бий не знал. Не произносил Маман страшных слов. Мягок и рассудителен был. Но если суфи нужны страшные слова, пусть возьмет их.

— Проклянет! — твердо сказал Орынбай. Усомнился суфи в решительности Мамана. Дважды

посылал он Мыржыка к «русскому бию», и дважды тот вернулся ни с чем. Попытать третий раз счастья, что ли? Вместе с Мыржыком отправить Бегиса? Тот похитрее и потверже. Против мягкости твердость нужна.