Чтение онлайн

Подумалось бию, что сотник сочувствует ему, понимает, как тяжело поднять руку на брата. Но далек был от сочувствия бек. Он издевался над бием. И насмешка выдала его:

— Вы слабы, Айдос… А слабый может ли быть ханом? Если только у зайцев или овец…

Вернулся волк в свое логово зализывать раны. Стонал Туремурат-суфи:

— Оплошал мой ангел. Оплошал… — Не от боли стонал суфи. Досада жгла его сердце. — Великие дела задумали, а не свершились они.

Молчал пристыженный Бегис. Что тут скажешь, чем утешишь суфи? Отступили кунградцы, побежали как глупые трусливые овцы. А могли бы отбить атаку, рассеять хивинцев, порубить их.

Однако не за побег кунградцев осудил суфи своего первого сотника, а за малодушие. Сказал, осуждающе покачивая головой:

— Был рядом с Айдосом и не проткнул его копьем. Страшное обвинение высказал суфи: предал вроде

бы правителя Кунграда Бегис, сохранил жизнь его злейшему врагу. Надо было оправдаться, и ответил Бегис:

— Великий хан, я хотел полонить Айдоса и живым бросить к ногам вашим, чтобы целовал поганый полу халата светлейшего из светлых…

Не принял оправдания Бегиса суфи:

— Я скромен в своих желаниях, мой ангел. Прикосновения и мертвых губ к полам моего халата было бы достаточно.

Произнес это суфи скорбным голосом и на лице своем изобразил печаль: нелегко, мол, жить слуге бога, нелегко творить дело, угодное всевышнему, и совсем уж нелегко не находить поддержки у близких своих.

Озабоченный грустным исходом военных дел, суфи обратился за советом к богу. Сложил на коленях руки, закрыл глаза. И тут же оказался в царстве всевышнего. Бегис видел и не видел правителя. Вроде бы он находился рядом, и в то же время его не было.

Страшновато становилось Бегису в минуты общения правителя с небом. Затаив дыхание, он замирал, боясь чем-либо нарушить таинственный переход души в иной мир. Что там видит суфи? Что он слышит?

Возвращение суфи на землю тоже пугало Бегиса. «Найдет ли душа тело? — тревожно думал Бегис. — Найдет ли сердце обитель свою?» И когда находила душа место, где ей предназначено быть, и суфи открывал глаза, молодой бий успокаивался. «Слава аллаху! — шептал он. — Суфи снова с нами…»

Но надо ли было славить аллаха за возвращение правителя на землю? Приносил с собой суфи всегда новые испытания и мучения для Бегиса и его воинов. Вот и сейчас, вернувшись, правитель объявил:

— Ангел мой, всевышний повелевает не жалеть сил наших в борьбе с вероломным врагом. Он благословляет нас на подвиг во имя торжества святого дела. Город Айдоса не должен стоять в степи.

Новое нападение на Айдос-калу — вот что означали слова суфи. И повелевает совершить его сам бог. А Бегис раб бога, раб неба. Рабу и выполнять веление всевышнего.

И, как молитву, Бегис повторил слова суфи:

— Город Айдоса не должен стоять в степи. Не должен…

Лицо правителя посветлело: желание неба услышано, голосу всевышнего внял раб его.

Ты захватишь его, ангел мой. Ты изгонишь из Айдос-калы самого Айдоса, — стал диктовать суфи. — А когда изгонишь, отсечешь ему голову…

Безумным огнем загорелись глаза Бегиса. Он принимал слова суфи как слова бога. Несчастный! Душу его полонил лицемерный правитель и, полонив, творил с нею что хотел.

— Брошу мертвого к ногам вашим, великий хан, — дрожащим от волнения голосом произнес клятву Бегис.

— Нет, нет, — поднял предостерегающе руки суфи. — Слишком длинную дорогу придется пройти тебе для этого, ангел мой.

Таинственность сказанного еще больше взволновала молодого бия. Ему показалось, что суфи прощается с ним.

— Я пройду, какой бы длинной и долгой она ни была.

— Долгий путь, ангел мой, утомляет сердце, ноша становится тяжелой, мысли грустными. Надень голову Айдоса на высокий шест, а шест вбей посреди аула, чтобы все степняки видели конец изменника. Так поступили хивинцы с жителями аула Асана, так поступим мы с теми, кто ушел от нас.

— Значит, никогда он не преклонится перед вами? — с сожалением спросил Бегис.

— Он преклонится перед тобой, ангел мой. Ты ли не тень моя, не половина сердца моего?

— Смею ли верить в такое?

Все это слышал не раз молодой бий. Не раз призывал суфи стереть с лица земли город Айдоса. Не раз требовал смерти старшего бия, не раз именовал Бегиса тенью своей. И всегда слова казались новыми, и всегда заставляли Бегиса вздрагивать и плакать. И сейчас на глаза молодого бия набежали слезы.

— К чему призываете, то и сотворим, — сказал он, молитвенно сложив руки. — Куда поведете, туда и пойдем…

Суфи знал: слова молодого бия от сердца и каждое — клятва в верности. Он выслушал их со вниманием, хотя произносились они тоже не в первый раз, а, выслушав, поправил Бегиса:

— Куда ты поведешь…

Ослышался, что ли, молодой бий? Место свое суфи уступает ему — место хана. Колена Бегиса стали сгибаться, и он уже валился к ногам правителя, чтобы поцеловать полы его халата, но другие слова суфи остановили его:

— Этой ночью исчезну я, ангел мой. Но джигиты не должны знать, что правитель Кунграда покинул войско. Для них я тут, в этом шатре. Ясна ли тебе мысль моя, Бегис?

— Ясна, — не совсем уверенно отвечал Бегис.

Не понимал он: зачем покидает суфи войско и почему этой ночью? Щенком беспомощным и слепым почувствовал себя: куда идти, что делать? Оказывается, суфи был и головой его, и поводырем.

— Если ясна, — довольный тем, что запутал молодого бия, произнес суфи, — то готовь джигитов к последнему наступлению на Айдос-калу. Последнему, ангел мой, потому что за копытами ваших коней не останется и следа от проклятого богом селения.

— Как велите, хан мой! — упавшим голосом ответил Бегис.

— Не как велю я, а как велит бог, — поднял глаза к нему суфи. — Мы лишь рабы всевышнего.

— Как велит бог, — поправился Бегис.

«Он оставляет меня одного, — ужаснулся молодой бий. — Одного против Айдоса и хана хивинского».

В запасе у суфи всегда были утешительные слова, и он бросил их молодому бию, как милостыню:

— Айдос-кала падет тогда, когда падет Айдос. Запомни это, ангел мой. Еще раз вымани брата из города. И не промахнись!