Чтение онлайн

– Вот так всегда при моем появлении в хате, – шепчу Сашке.

– Ничего, я думаю, все рассосется, – миролюбиво говорит Казарин и снимает туфли…

В сентябре в девять часов уже темно, и я не включаю свет, когда нахожусь в комнате не один. Из девятиэтажки напротив прекрасный обзор, а штор на моих холостяцких окнах нет. Не хочется потешать соседей живой порнографией. Однако Наташка-учительница в горизонтальном положении работает редко, еще реже с военными. Я, наверное, единственный офицер среди ее клиентов. Поэтому она всегда интересуется звездочками, эмблемками, званиями, шевронами и прочей армейской мишурой. Пока я суетился на кухне, она напялила мой китель и фуражку и, включив свет в спальне, стала смотреться в окно, как в зеркало. Женщины любят примерки.

Снайпер, видимо, сидел на крыше девятиэтажки напротив. Он увидел человека в фуражке, непохожего на Казарина, и выстрелил. Пуля попала Наталье в голову, сорвала фуражку, и светлые волосы ее рассыпались, выдавая в мишени женщину. Стрелок понял, что ошибся. Но на звук разбитого стекла и грохот падающего тела среагировал отец. Его комната с той же стороны квартиры, что и моя спальня. Он вскочил с постели и включил свет. Тут-то подрастерявшийся снайпер и понял, кто его настоящая цель. Мы с батей похожи. У нас почти одинаковые фигуры. Стрелок знал квартиру и знал Казарина. Ему и в голову не могло прийти, что я живу с отцом. Он всадил ему пулю в спину, и старик грохнулся на пол всей мощью своего тела.

– Саня, сука! Ты что, сказал своим абрекам, куда едешь?! – закричал я, стоя на четвереньках. – Выруби свет везде! Тебя не тронут!

Танька визжала возле трупа сестры, а мы поползли к дергающемуся в предсмертных конвульсиях отцу.

– Я дал только телефон, старик! Только телефон! – полз за мной Казарин. – В предвыборном штабе должны были знать, где я. Ведь второй тур, напряг борьбы – дикий….

– Да они следили за тобой, идиот!

У отца летела кровавая пена изо рта. Я приподнял его седую голову с мертвеющими глазами и прошептал безответное: «Прости, батя!» – Выключи свет здесь! – ору Казарину. – Снайпер же все видит!

Санька тянется к выключателю, и я вижу, как трясется его рука.

– По телефону можно узнать адрес. Ты что, ребенок, что ли! – кричу на растерянного Казарина. – Каждый твой визит – кладбищенские проблемы! Ты как из могилы являешься!

– Я и подумать не мог, старичок, что до этого дойдет, – оправдывается Сашка.

– Да я еще за прошлые дела занесен в списки врагов Чечни. Они же все у тебя в предвыборном штабе окопались, козел ты московский!

Я приглаживаю растрепанную отцовскую седину и матерюсь.

– Живой? – спрашивает дрожащим голосом Казарин про батю.

– Все. Готов, – чувствую я упокоившееся родительское тело.

Из соседней комнаты слышится Танькин вой, и я вспоминаю ее анекдот про Господни заповеди и приснившегося ангела.

– Вот прилетит ко мне Бог и предложит одну заповедь из десяти: «Чти отца своего!..» – говорю с надрывом Казарину. – Что я отвечу Богу?!

Сашкин силуэт угадывается в темноте, и даже в сумерках видно, что его бьет нервный колотун. Он молчит в недоумении, думая, что я подвинулся рассудком.

– Что я Богу скажу?! – повторяю на крике.

Но Казарин меня не понимает.

Двухтысячное войско под началом подполковника Балакина, одного из лучших полковых командиров Объединенной группировки федеральных войск на Кавказе, в распластанном на пологих холмах предгорной Чечни поселке обложило отряд Шамиля Караева, состоявший из семидесяти человек. Шамиль уже вторую войну водил за нос федералов и вот попался.

Два дагестанца-двухгодичника через мощный громкоговоритель, установленный на бронетранспортере, кричали Шамилю и его людям, чтобы сдавались. Они кричали на арабском и чеченском языках. Двухгодичники истекали потом в тесном от агитационной аппаратуры бэтээре, читали Шамилю через свой матюгальник куски из Корана о смирении, говорили, что в Российской армии уважают мусульман, и обещали амнистию добровольно сложившим оружие. Громкоговоритель заглушал рев элегантных штурмовиков в высоком и сказочном небе…

Шамиль, вторую войну гоняемый по лесам и ущельям, не поверил призывам дагестанцев. И войско Балакина принялось перепахивать огороды артиллерией и колоть поселок самолетными пике. Шамиль с сельским людом ушел в подвалы, но бомбы, черными каплями срывающиеся с молниеносных штурмовиков, многих доставали и в глубине.

– Не поверил, – сказал Балакин про Шамиля и закурил. – Эти два барана-толмача опять что-то насвистели про Коран и мусульман. – Балакин понял лишь два слова в чужом языке переводчиков.

Подполковник сидел на плоской крыше высокого дома, где выбрал себе командный пункт. И сказал все это Балакин офицеру-воспитателю из штаба группировки Постникову, по чьему ведомству числились переводчики и громкоговоритель. Постников как старший здесь «политработник» следил за укреплением морально-боевого духа своих войск и разложением неприятеля. Он следил за этими процессами с КП Балакина и кивал всему, что тот говорил. Постников чутким нюхом давно уже уловил определенные веяния в тягучей кадровой атмосфере и понял, что Балакин скоро уйдет на повышение. А Балакин, поглядывая на «комиссара» через красивые солнцезащитные очки итальянской штамповки, покусывал сигарету и думал: «Вот так, гад, всю жизнь и киваешь. Выкивал уже подполковничьи погоны, выкиваешь и полковничьи». А Постников кивал и думал: «Вот такая банда, как у этого Шамиля, тебе как раз и нужна. Да еще на равнине, а не в горах. Легкая победа, умелый доклад наверх о результатах операции и – вперед, на генеральскую должность».

– Перекур, – скомандовал, покуривая, Балакин состоявшим при нем артиллерийскому начальнику и авиационному посреднику.

На плоскую крышу кирпичного дома сели два диких голубя. Из пыльных садов выползла тишина, но два дагестанца-двухгодичника загнали ее обратно, снова врубив свой матюгальник. Цитатами из Корана они стали уговаривать Шамиля сдаться и пощадить людей, огороды и скотину.

– Что они свистят про Коран, – зло покусывал сигарету Балакин. – Ты ему скажи, что нам самим эта война до задницы, что мы хотим домой к женам и детям, что мы им не враги и худого не сделаем… А они долдонят «коран-мусульман», «коран-мусульман». Да я бы назло не вышел, если бы мне, окруженному, читали что-нибудь из устава. Хоть из боевого, хоть из ооновского.

Балакин говорил это вслух как бы дагестанцам-двухгодичникам. Но, прячась за темными очками, глаза косил на Постникова. По мнению Балакина, именно «комиссар» должен был научить переводчиков правильной агитации в бандитских массах.

«Политработник» заиграл желваками, стараясь не смотреть на Балакина своими водянистыми глазами.

– Хрен кто выйдет, – вынул Балакин сигарету из зубов и плюнул изящным хлестким плевком.

«Комиссар» из-за присутствия на «капэ» зрителей – десятка офицеров – после короткой борьбы внутри себя нокаутировал сомнения и рванулся в атаку за честь мундира:

– Кабы агитаторы тут могли банды в плен брать – не хера было бы войска сюда вводить, – выцедил меж зубов тягуче.

– Ну а коль не могут, – так же тягуче, но веселей сказал Балакин, – не хера было сюда таких агитаторов брать.

Постников захватил горячего летнего воздуха в легкие, но выдохнул не в том темпе, на который сам рассчитывал, – легко выдохнул, потому что увидел силуэт человека, бредущего от пропыленных, взятых в кольцо садов.

– Кстати, вон уже кто-то сдается.

Балакин освободил от итальянских очков глаза и поднял к мохнатым бровям бинокль. От поселка шел кто-то в серо-голубой одежде.