Чтение онлайн

Зыков махнул рукой:

– Идите вы все!..

Самсонов спал не раздеваясь, наполняя самогонным духом комнату, и в его желудке сгорали карасики, распаляя начпродовы сны.

Замполит полка и Кабисов долго курили на улице недалеко от окна Самсонова и обсуждали варианты понижения его в должности (ведь лейтенант – на капитанской): с полком не справляется, нужно переводить на отдельный батальон, на должность рангом ниже. К тому же с командиром нелады, и это главное. Дойдет до общедивизионного скандала, а то и на всю 40-ю армию прогреметь можно. А для достойного «развода без претензий» требуется хорошо организованное партсобрание, где товарищи заклеймили бы начпрода позором и ходатайствовали перед вышестоящим командованием… В общем, Кабисов с замполитом курили и наблюдали за окном с одной раскрытой створкой, занавешенной марлей, где в глубине комнаты спал чудаковатый лейтенант по прозвищу Паганель. Боялись, что еще что-либо произойдет. Но ничего не происходило.

Полковой партийный народ стал собираться в штабном классе тактики. По первому вопросу – претворять в жизнь решения какого-то очередного партийного форума, по второму – клевать начпрода за плохую работу и личное пьянство с дебошем.

Жара, пот, вонь, на стенах – плакаты с образцами вражеских вооружений.

«На учете… какие предложения… кто «за»… президиум… списком… докладчик просит… слово имеет… приступаем ко второму вопросу… заслушать товарища Самсонова… как докатился до такой жизни… люди недовольны пищей… пьянствуете, разбили окно… что скажете в оправдание?..» Василий, еще в училище вступивший в партию, как вступают в совершеннолетие, вышел вперед, сказал: «Товарищи!», побледнел и запнулся. И многие стали его жалеть, даже один член рабочего президиума.

– Не хочу оправдываться, – стал оправдываться Самсонов, – но я шесть раз колонну гонял в Союз на окружные склады. Может, кто был – знает. Там женщина, как мукой припудренная, и туркмен – замначальника мне еще ни разу без волокиты ничего не дали. Я прошу: отпустите там зелени, овощей и прочее по заявке. А она мне – привезешь дубленку, и никаких проблем. Я в другой раз к этому туркмену – замначальника: мясная тушенка нужна, мол, картошка… А он мне – привези магнитофон-двухкассетник, я тебе, мол, не только все дам, но даже сам загружу со своими ребятами. Что я должен, ходить по полку побираться, на вшивую дубленку и двухкассетник деньги собирать у офицеров? – отстрочил Василий пулеметом и снова запнулся.

Тишина, терзаемая изредка оконными мухами, ползла над потными головами.

– Вот сучары, – прошептал кто-то так, что все услышали.

– Я там щас кому-то пошепчу! – вытянул шею замполит.

– А че, правильно, – стал задираться зампотех третьего батальона почти лысый майор Ползиков. – Кому война, а кому мать родна.

Начпрод разрумянился, смотрел в угол, собирал мысли в кучу. Длинная и худая паганелевская фигура простреливалась десятками пар глаз.

– Я уже говорил командиру разведроты, – снова включился обвиняемый Василий. – Зачем захваченное у «духов» добро – магнитофоны там, шмотки – сдавать непонятно куда или сжигать, как после майского рейда? Отдайте мне, я на склады отвезу в Союз, и с продуктами не будет проблем.

В трех местах класса хихикнули. Секретарь парткома из президиума поглядел на каменные челюсти командира полка, постучал ручкой по столу и сдвинул брови:

– Тише, товарищи! Не на базаре!

Командир разведроты рявкнул начпроду через головы сидящих впереди:

– Может, тебе еще и пленных сдавать?!

– Ты бы этим кладовщикам, сынок, вместо дубленок по паре гранат в задницу воткнул, – опять высказался главный технарь третьего батальона майор Ползиков.

– Матвеич, шо за разговоры?! – снова скрутил шею замполит полка.

– А че, правильно, – вспыхнул Матвеич. – Крысы тыловые! Сидят там, морды наели, воруют тоннами, а мы говном давимся!

Командир полка оглянулся с первого ряда. Секретарь парткома вскочил и металлическим голосом оглушил Матвеича:

– Товарищ Ползиков! Видимо, следующее персональное дело будет ваше. Не в первый раз вы грубо ведете себя на собрании. А собрание, между прочим, – это школа воспитания.

Это уже касалось всех. Собрание притихло, буравя мыслью партийную формулу о собрании. Забытый на минуту Самсонов смотрел в угол. Пунцовые щеки блестели от пота. Мысли спотыкались одна об другую.

Встал заместитель командира по тылу, бывший ротный, польстившийся когда-то на прелести тыловой службы, майор Кабисов – мускулистый, коротконогий, – твердо посмотрел на рабочий президиум с секретарем парткома посередине и кашлянул:

– Товарищи, тут есть и моя вина как непосредственного начальника. Он парень молодой, неопытный. Может, где-то упустил я, недоглядел. Нужно помочь ему встать на ноги, вносить свой вклад… Во многих случаях это недоработка не его лично и даже не моя, а всего нашего коллектива…

– Ты-то сам лучше, что ли? – шептался в углу Матвеич с командиром разведроты, имея в виду Кабисова. – Тесто для хлеба второй год в бетономешалке крутят, никак пекарню не привезут. Холодильников нет, мясо тухнет, консервы взрываются от жары… Вот, блин, Рассея! При Сталине небось первым под расстрел пошел бы. Вот тогда и был бы порядок…

Секретарь парткома ледяным взглядом заморозил шептунов. Замполит опять оглянулся и вытянул шею.

– Почему пьете, почему дебоширите, товарищ Самсонов? – подал, наконец, голос Зыков, уставший от говорильни и всего этого собрания.

Его вопросом как бы закончилась первая часть персонального дела и как бы началась вторая.

– Я вообще-то не пью и в тот день пьяным оказался случайно, – оправдывался Васька под смешки публики. – Просто такое у меня получилось душевное состояние.

– Ваше душевное состояние полбарака видело, – пальнул с места замполит полка. – И слышало. Своими вазонами чуть модуль вдребезги не разнес. Думали, обстрел начался…

Наматывали начпродовы жилы на командирский палец заранее подготовленные выступающие, топтались по грешной душе Василия, вытирали об него ноги…

– В общем, напился до свинского состояния, учинил дебош, потерял облик офицера-коммуниста, – заканчивал разборки секретарь парткома. – Предлагаю «строгий выговор с занесением в учетную карточку», а также ходатайствовать перед вышестоящим командованием о переводе на должность с меньшим объемом работы.

Встал Матвеич Ползиков – вечно недобритый, с седой щетиной на щеках и лысеющей голове, – крякнул, прочищая глотку, и заговорил осторожно:

– Во-первых, собрание вряд ли может ходатайствовать о должностных перемещениях. Во-вторых, не надо делать из нас глухих и слепых, понимаешь, дурачков. Тут вот никто об этом не говорит почему-то. А я, понимаешь, не могу равнодушно слушать. Все ведь знают, что было накануне: Вася карасиков в «фонтан» пустил, а их приказали зажарить. Это, я скажу, не по-офицерски, не по-мужицки, в конце концов… Мы же, понимаешь, не железные, – и перевел дух.

Вскочил замполит полка – человек не высокий и не низкий, не брюнет и не блондин, не худой и не толстый, а один черт знает какой. Не дал Ползикову договорить.

– Товарищи! Все ясно: тут, грубо говоря, камень в огород (не камень, а вазон, и не в огород, а в окно – комментировали в дальнем углу) Николая Андреича (взгляд и кивок в сторону командира полка). Надо расставить все точки… Командир про карасиков сказал полушутя. Тут, кстати, есть свидетели (кивок в сторону «обработанных» свидетелей). А Самсонов не понял. Кстати, кто карасей съел? – и хитро посмотрел на Ваську.

Пауза. Молчание. Мухи поют на стекле.

– Я. – Василий вспомнил бегающие глазки своего подчиненного прапорщика и чуть не взорвался от душевного давления.

Замполит улыбнулся и сел. Ползиков вытер пот со лба. По залу пробежал легкий шум. Встал секретарь парткома:

– Итак, больше предложений не поступало…

«Кто «за»… единогласно… справки, замечания, объявления».

– Так как же со складами будет? – опять вскочил Ползиков.

– С какими складами? – переспросил замполит. – Которые в Союзе? Что ты их – хочешь к партийной ответственности привлечь? – хмыкнул и сманеврировал: – Ты, Матвеич, лучше воздушными фильтрами для боевых машин займись. Все в пыли и песке. А то склады, так сказать, взялся перетряхивать…

После собрания, вырвавшись из духотищи, закурили, поплевали, похлопали Ваську по мокрой от пота спине.

– Не дрейфь, выговор – не триппер, с ним жить можно… Ну, переведут тебя в батальон на старлеевскую должность, ну и что? Ты еще молодой…

– А справедливость? – допытывался Василий. – Это все разве справедливо?

– Что? – выдохнув большое облако дыма, плотно уперся в него отцовским взглядом Ползиков.

– Как что? – удивился Самсонов. – Ну, партсобрание, понижение в должности…

– Тьфу! Ты, сынок, точно по фазе сдвинутый, как тот Паганель, – смерил длинную фигуру начпрода Матвеич. – А война эта, а прибацанный маршал, а жизнь наша – справедливы?.. Хотя, – он бросил окурок на землю и расквасил его пыльным ботинком, – мне тоже это все не нравится. Видно, такой же дурак, как и ты…

Василий пошел к себе в модуль, открыл окно и стал выбрасывать горшки с цветами. Темная живая земля рассыпалась по мертвому песку, горшки разбивались, ломая слабые позвоночники стеблей.

– Никому это не надо. Никому, – шептал он зло.

– Что ты делаешь, придурок? – пытались остановить Василия соседи-капитаны.

– Не трожь, не твое! – рявкнул Самсонов, когда капитан-медик хотел вырвать из его рук очередной горшок.

Пришел Ползиков, посмотрел, как Васька злость и обиду на цветах вымещает, и отозвал в сторону медика:

– Пусть разрядится. Но вы, мужики, за ним посмотрите. Еще застрелится, к чертовой матери. Он хлопец порывистый…

– Никому это все не надо, – устало сказал Самсонов, завершив свою разрушительную работу. – Никому, – и упал на кровать лицом вниз.

Капитаны долго не спали, ожидая от Василия еще какого-нибудь происшествия. Но ничего больше не произошло.

– Тебя за что в должности понизили – за пьянку? – Командир роты сильной рукой с обломанными ногтями обнял бутылку с остатками спирта. – Ведь был на капитанской в полку?

– А-а, долго рассказывать, – буркнул захмелевший начпрод и взялся за стакан. – Но не думай, что я и там так же «квасил», как здесь.

Выпили со знанием дела: прежде чем опрокинуть в рот спирт, хлебнули немного воды. Проглотив горючее, залили его минералкой.

– Ну, все! – встал из-за стола ротный. – Мне сейчас посты проверять.

Самсонов, качнувшись длинным и худым телом, тоже поднялся.

– Слушай, я с тобой поеду. Спать что-то неохота.

Когда подошли к бронетранспортеру, Василий зажегся:

– Дай я за руль сяду. Давно не катался.

Ротный, с размягченной спиртом душой, колебался недолго. Солдата-водителя посадили сзади, к пулемету. Самсонов тронулся неуверенно.

– Сцепление не дергай. Плавнее. И мягко – газ, – ротный советовал лениво, устало (если бы не проверка постов, разбросанных вокруг батальона, он бы уже с удовольствием завалился спать).

Бронетранспортер наконец ровно загудел и двинулся к воротам. Колючая проволока ограждения осталась позади, и БТР набрал скорость, разрезая покорябанным железным носом сухой воздух ночной пустыни. Фары выхватывали из темноты песчаные холмы со следами колес и гусениц…

Проверили уже две «точки». Боевые машины были в порядке, часовые на местах, экипажи спали в землянках…

– Куда ты рулишь? Левее бери, – напрягся вдруг ротный. – Башню над капониром не видишь, что ли?

– Вижу, – огрызнулся Василий, не снижая скорости.

– Чего ты видишь, олух! Не на нее же надо целиться!

Самсонов повернул голову:

– А куда? – и гнал БТР дальше.

– Стой, идиот! Тормози! – ротный стал засовывать свою ногу под руль, к педалям, сбил в сторону сапог Самсонова, промазал по тормозной педали и надавил на акселератор.

Бронетранспортер прыгнул вперед, выскочил на холм и тут же провалился вниз, уткнувшись мордой в стенку ямы.

– Назад! Давай назад! – заорал ротный. – Мы в землянку въехали!

Самсонов непослушной рукой включил заднюю передачу и вытащил БТР из провала. Фары высветили месиво из досок, брезента, земли…

Из люков офицеры вылетели пулями, подбежали к измочаленной землянке. Рядом уже стоял растерянный часовой.

– Мудак! – рыкнул Самсонову ротный. – Мы ж людей подавили!.. Если хоть один труп будет – я тебя своими руками убью! – Он бросился с солдатами разгребать землю и поломанные доски.

Василий молча трезвел, не в силах двинуться с места. В свете фар видно было, как дрожат его руки.

Через несколько минут ротный с часовым и солдатом-водителем вытащили окровавленное тело, затем второе…

Раздавленных в землянке ребят бережно положили сверху – на спину бронетранспортера – и, стараясь не трясти, повезли в госпиталь, расположенный неподалеку… За рулем теперь был солдат – штатный водитель.

Рев двигателя заглушал слабые стоны. Ротный сидел на броне, рядом со своими бойцами, так нелепо пострадавшими, и шепотом, никому не слышным, просил ребят не умирать. Самсонов внутри БТРа, прижав ладони к вискам, размеренно качался на сиденье…

Только при ярком свете ламп приемного отделения госпиталя он увидел во всех красках тела солдат. От сгустков крови Василия затошнило, и он метнулся в темноту – подальше от сотворенного им ужаса.

Опорожнял себя долго и мучительно, упав на четвереньки. Когда стало чуть легче, качаясь от еще не выветрившегося спирта и потрясения, направился обратно, но не сделал и пяти шагов. Возле приемного отделения стояли два штабных «уазика» и несколько старших офицеров. Перед ними – ротный навытяжку.

«Дежурный врач, наверное, сообщил», – похолодел Самсонов. И не двинулся с места. Из пятна света перед приемным отделением его в темноте не видели.

Кричали, матерились и размахивали руками офицеры недолго. Забрав ротного с собой, начальство укатило в штаб. Бронетранспортер увязался за «уазиком».

Самсонов остался один. Только теперь он понял, что главный груз вины потащит ротный. Это его солдаты, его пост, его БТР. А он, начпрод, никому не нужен. И может здесь, в темноте, стоять долго, стоять вечно. Невидимый. И неслышимый. И никто о нем не спросит… «А солдат-водитель! – накрыло Василия. – Как я буду смотреть ему в глаза? А всем остальным, всему батальону…»

Еще полупьяный, деревенеющий от страха, Самсонов подошел к крыльцу приемного отделения.

– Ну что там? – спросил у дежурного врача, вышедшего покурить. Тот брезгливо поморщился, уловив струю перегара, и отвернулся.

– Жить будут? – не отставал Василий.

Врач смерил его длинную фигуру и наконец заговорил:

– Ты чего сбежал?.. Испугался?

Самсонов опустил глаза. Врач бросил окурок.

– Выживут или нет – это один Бог знает. – Развернулся к начпроду спиной, направляясь к двери госпитального барака, сделал несколько шагов, приостановился и повернул к Василию злые глаза: – А вот выживешь ли ты – сомнительно. Ротный просил передать, что если трибунал тебя не достанет, то он точно убьет.

У Самсонова ослабели ноги. Он присел у стенки модуля, чтобы переждать, пока успокоится беснующееся сердце. Но оно не успокаивалось… Василий поднялся и на ватных ногах пошел в темноту ночи, про себя благодаря врача за подсказку. «Все правильно, – думал он. – Моя жизнь – под сомнением. Я убил двух солдат. А ротный убьет меня… Все правильно – вся моя жизнь сомнительна. Только зачем стараться ротному?» Когда яркие огни госпиталя остались позади, Самсонов достал из кобуры пистолет.

В груди его что-то происходило. Нечто разбухшее, чужое, агрессивное било молотом нутро, словно хотело проломить ребра и выбраться наружу. Самсонов должен был это остановить. Он приставил к пульсирующему месту ствол и нажал на спуск…

На звук выстрела выбежали сердитый дежурный врач и медсестра. Длинное тело непутевого лейтенанта отправилось прямиком в операционную, вслед за раздавленными им же солдатами. Их всех и оперировали почти одновременно.

– В каком-то сантиметре от сердца пуля прошла, – докладывал в штаб дивизии измученный ночными происшествиями военный медик. – Конечно, выживет. Рано ему помирать. Молодой, здоровый…

До самого утра ждал врач новых происшествий. Но ничего больше в его сумасшедшее дежурство не произошло.

Самсонов выздоравливал тихо и незаметно, почти не участвуя в общественной жизни многоместной палаты. У противоположной от него стены лежали вытащенные с того света врачами оба солдата, пострадавшие от ночного наезда.

Однажды их приехал проведать ротный. Войдя в палату, бегло посмотрел на всех раненых, задержавшись на Самсонове, и понес гостинцы своим ребятам. Он шутил и подбадривал солдат, не оборачиваясь к начпроду, но чувствуя затылком его жаждущий взгляд. К Василию он так и не подошел, отчего у Самсонова случилось сердцебиение, и он закрыл глаза, стараясь ни о чем больше не думать, чтобы в груди стихло. Но не стихло. Пришлось в конце концов вызвать медсестру.

Такой бури под ребрами больше не случалось. Кровь текла по венам медленно, а душа сочилась в плохо устроенный мир через дырку в груди.

Через три дня Самсонова перевели в другую палату. Перебираться туда ему помогала молоденькая медсестра с тонким носиком, на котором с трудом держались большие очки. Василий еле двигал ногами, и девушка придерживала его за талию, положив одну руку себе на плечо.

– Это я попросила врача, чтоб вас перевели, – тихонько, вкрадчиво говорила она равнодушному лейтенанту. – А то вы лежите в одной палате с теми ребятами и волнуетесь, потом спасай опять ваше сердце…

Василий посмотрел на ее птичье лицо и ничего не ответил.

– Через пару дней, в следующее мое дежурство, я вас на прогулку поведу. Хотите? – и глянула в пустые глаза Самсонова.

Прогулка состоялась. Очкастенькая сестра, опять повесив себе на плечо лейтенанта, без умолку рассказывала, как в детстве училась в музыкальной школе играть на аккордеоне и какой это был тяжелый инструмент для хрупкой маленькой девочки.

– А ведь приходилось таскать его на занятия. Так что не волнуйтесь, нести на себе раненого мне совсем не тяжело. Не глядите, что я такая худенькая. Я с малолетства к тяжестям привыкла…

Сестра тараторила, что нужно поправляться, что самое страшное осталось позади. Главное, что все живы и еще повоюют.

– А правда, что на старом месте службы вы устроили в полку оранжерею и аквариум? – не умолкала девчонка. – Из-за этого вас профессором Паганелем стали называть?.. – И остановилась передохнуть.

Самсонов тупо слушал ее тарахтение и не включался в разговор. Но на него в упор смотрели очки в пластмассовой оправе, и он долго сосредоточивался, чтобы кивнуть и выдавить из себя: «Правда».

– А когда вы выздоровеете, дадите мне каких-нибудь семян, чтобы я посадила здесь свой огород или в вазонах что-то выросло? А? – И опять направила на Василия требовательные очки. – А то здесь… так скучно, – и вздохнула, отвернувшись.

Самсонов, устремив взгляд поверх белой шапочки медсестры, посмотрел вдаль, где мчалась боевая машина пехоты, поднимая за собой стену пыли. Она быстро приближалась к госпиталю.

Василий наклонил голову, снял с юного лица очки и впервые с интересом посмотрел в безоружные близорукие глаза.

– Я вам обязательно привезу семян, – сказал он и снова поднял голову, глядя поверх белой шапочки на затормозившую БМП. С борта машины спрыгнул на землю коренастый офицер, снял шлемофон и сверкнул на солнце потной лысиной.

– Я и не думал, что семена кому-то понадобятся, – продолжал медленно говорить Самсонов поверх обескураженной сестры.

Он все еще держал в руке чужие очки и завороженно смотрел на приближающегося майора Ползикова в нимбе сияющей лысины. Матвеич нес ворох подарков от полка и широкую улыбку на сером от пыли лице. И Самсонов вдруг почувствовал, что дырка в его груди заросла.

Полки стонали от поноса.

– Засранцы! – ревел на совещании генерал. – Батальон с дизентерией в госпиталь уложили!..

Командир и замполит самого больного полка, поднятые с кресел начальником, наливались соком позора. Повинные их головы румянились от жары и стыда, и пот сверкал в их жидких волосах.

– Шо, трудно было организовать бачки с кипяченой водой и мыло с пантацитом?! – кричал генерал, расстреливая с трибуны вопросами командира и замполита полка.

Снаряды его фраз разбивались о лбы стоящих посреди клубного зала офицеров. В их горячие затылки сыпалась картечь взглядов всех присутствующих. Сотня человек – от лейтенанта до полковника – с привычным напряжением следила за генеральским разносом.

За стенами солдатского клуба на пыльной голой земле сидел сдуревший от жары июль. По палаткам безмолвно бродила дизентерия, хватая бойцов за истончившиеся кишки и высасывая из них кровь. Мухи радостно пели и путались в ее грязных волосах. Хилый саженец-госпиталь только-только начал пускать побеги инфекционных отделений. Падая от усталости, медики дезинфицировали все, что могли. Но могли они немного. После санитарных рейдов оставались туалеты, залитые дезраствором, губительным для всякой летающей мелкоты природы. Засыпанные хлоркой сортиры и мертвая мошкара обозначали мужественный путь медиков. Однако на смену погибшим мухам с бесчисленных помоек слетались новые стаи, и дизентерия хохотала гнилым ртом в спину усталым санитарам.

В госпитале солдаты из рабочих команд, как пауки, плели колючую ограду, строили новые фанерные бараки и рыли выгребные ямы. Стройка стучала молотками и визжала пилами. В госпитале было тесно. Еще дрожали на ветру вылинявшими боками палатки. Прокуренные медсестры спали на матрасах без простыней и спиртом отгоняли от себя тиф. В палатках и коридорах лечебных модулей на полу и двухъярусных кроватях с урчащими животами валялся цвет Вооруженных сил – действующая на Юге армия.

Солдат Сергей Панин состоял в этой армии, лежал в коридоре на матрасе и скрипел животом. Он тихо радовался, что лежит в госпитале, а не воюет далеко в горах со своей ротой, стыдился этой радости и стрелял чинарики у богатых на сигареты курцов. Богатых было очень мало. Бедных – очень много. Они не равны были в тени под узким козырьком курилки. Они равны были лишь в туалете – длинном дощатом сарае, принадлежавшем одновременно сразу двум отделениям – дизентерийному и гепатитному – и вследствие этого разделенном на две половины дырявой перегородкой.

Панину страшно хотелось курить, невыносимо хотелось. Но его рота воевала в горах уже неделю, никто к Панину не заходил и сигарет не приносил. От недостатка дыма он грыз ногти. Пришлось унизительно выклянчивать чинарики у солдат-«стариков». Многие оставляли ему бычки с высокомерием кладовщиков и долгим презрительным взглядом наблюдали лихорадочные затяжки молодого бойца.

Стальные глаза Панина под крутым козырьком бровей поблескивали затаенной злостью. Ноздри помятого в детстве носа раздувались. Панин болел обкусанной унижениями душой. Но курить хотелось сильно, и он терпел, обдирая легкие бракованным табаком московской фабрики «Дукат», думая, что отравит и усыпит им больную душу. Но душа его не спала, раненная дизентерией, которую Панин получил сознательно. Он понял, что его сослуживец Мишка Симонов болен, видел его частые забеги в туалет и специально пару раз попил из его кружки и втихаря доел за ним кусок хлеба, чтоб влететь наверняка. И даже если бы командир и замполит полка каждому солдату закипятили бочку воды с пантацитом – обеззараживающими таблетками, Панин все равно бы заразился. Он ел бы с помойки, чтобы попасть в госпиталь и не идти на войну. И напрасно комдив поднимал кровяное давление себе и офицерам. Панин хотел влететь с поносом, и влетел. Теперь он ходил в сортир кровью и страдал душой.

Мучился Панин животом, мучился молодым, захлебывающимся сердцем. Но панинская гордость с перебитыми ногами еще куда-то ползла. Были дни, когда Сергей совсем не тяготился службой в действующей армии. Он дрался с солдатами-«дедами», когда те пытались его оседлать. Пока ему везло в боевых рейдах, он смотрел на войну с любопытством. Пули барахтались в песке вокруг его худого тела, вызывая в Панине лишь интерес кинозрителя. Панин еще не знал войны, не знал, что он в ней – мишень. Поэтому он гордился собой. А гордому человеку мучительно сознавать, что он трус. Панин не сразу узнал, что боится смерти. Но когда узнал, понял, что скоро по-страшному умрет.

В тот раз Панину опять повезло. Не повезло его роте. Полгода фортуна дула ей в паруса, уводя от смерти. Полгода рота петляла меж минных полей и засад. А через полгода налетела на банду и, оставив боевикам одну подбитую БМП, еле унесла ноги. Вызвали вертолеты, разогнали «духов» и стали искать своих. И нашли. Пять человек аккуратно лежали под скалой без голов.

Они были еще молоды – ребята из панинской роты, они были везунчиками и не знали, где искать головы своих товарищей. Они обшарили все вокруг и нашли лишь внутренности. И тогда командир догадался. Он расстегнул куртки на телах убитых и нашел там головы своих солдат, спрятанные в выпотрошенные животы. Как зачарованный смотрел с почерневшим лицом на это Панин, потому что только красота и мерзость могут так притягивать человеческий взгляд. Оглушенный ужасом, Панин стал блевать. Он блевал долго и трудно, выворачивая наружу свою молодую душу, выкидывая из себя любопытство к войне и пацанячий азарт.

В этот час он стал трусом. Панин теперь боялся смерти и по ночам видел свою отрезанную голову с прямыми бесцветными волосами в своем же пустом животе. Он не опорожнился до конца от гордости и лишь через муку внутри души смог заразиться дизентерией. Теперь он лежал в бараке, худел от кровавого поноса и стрелял бычки у солдат-«стариков».

Лежать ему предстояло еще дней десять. И Панин знал, что после госпиталя обратно пойдет на войну. С тихой завистью смотрел он за колючую проволоку, разделявшую дизентерийное и гепатитное отделения. Три раза в неделю на той стороне перед длинным бараком строили желтоглазых больных (в военной форме, а не в госпитальных робах), сажали в кузов автомобиля и везли на аэродром, чтоб отправить лечиться на «большую землю», в глубь России. Слышались оттуда резкие команды офицеров, хохот уезжающих почти домой солдат и шум грузовика.