Чтение онлайн

— А я ничего не думаю.

Домработницы, кончив танцевать, завели бесконечную жалобную песню: «Сними-и мне комнату сы-ру-ую, я буду жить там век одна; приди ко мне хоть раз в неделю-ю, я си-равно люблю тебя». Вовка Борискин, перебравшись с забора к парадному, вел с ребятами теоретический подсчет: какое количество живых мух проглотил бы каждый из них, если бы рекордиста поставили за это в ворота «Спартака» на одну игру?

Кириллу удалось, наконец, сбить носком башмака головку одуванчика.

— Ну, и как же ты живешь, Лера?

— Ты уже спрашивал. По-разному.

— На Фрунзенской набережной?

Ее уже, кажется, нельзя было ни удивить, ни обидеть.

— Нет. К сожалению, гораздо дальше. В мастерской обещают дать жилплощадь в новом доме. Через год его начнут строить.

Он мог бы рассказать ей, как комсомольцы треста обратились в Моссовет с просьбой разрешить им самим построить жилой дом для себя. Разрешение уже получено, комитет ВЛКСМ составил список наиболее нуждающихся в жилплощади. Он не стал записываться: ему с Варей неплохо и в старой квартире. Но зачем все это знать Лере?.. И вообще пусть сама выбирает темы для разговора, если пришла к нему.

— Когда я представляла себе нашу встречу, Кирилл, — сказала Лера, — я думала, что столько всего выскажу тебе.

— Я слушаю.

Он и сам удивлялся своему тону. Было так, словно в нем сидел кто-то другой, спокойный и холодный, а сам он только посматривал со стороны на происходящее.

— Я хотела тому Кириллу рассказать... прежнему.

— А какой он прежде был?

Лера быстро взглянула на него и тут же отвернулась.

— Теперь уж не знаю. Только не такой. Совсем другой.

— И ты была другою.

— Я хуже была, если хочешь знать, — быстро, волнуясь, сказала она. — Я себя не знала, людей не знала. Сейчас немножко знаю. И... чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак. Так, кажется, говорил некий мудрец?

— Ух, ты! Значит, все мужчины обманщики и изменщики?

— Почему все?.. Зимой прилетал мой одноклассник Игорь Потехин. Я тебе о нем как-то рассказывала, не знаю, помнишь ли. В общем тот, который на летчика учился... Игорек сделал мне предложение. А я в ту пору как раз очень бедствовала, жила у Юльки на птичьих правах... Игорь хотел немедленно увезти меня на Дальний Восток.

— С Москвой расстаться непросто, — вставил Кирилл: он помнил слова Леры о том, что она не мыслит жизни вне столицы.

— При чем тут Москва? Просто я не люблю Игоря. Как он плакал, бедный! Он всерьез полагал, что офицерская форма — все... А с любимым я, не задумываясь, в Урду бы уехала...

Это было уже что-то новое: прежняя Лера об Урде не заговорила. Так-то, видно, и бывает в жизни: один плачет из-за того, что не приняли его предложения, а другой, хоть умри, не подумает предложить руку и сердце. Брак для него, видите ли, слишком серьезная сделка.

— Кстати, ты, Лера, не знаешь, на ком женился Одинцов?

— Кстати, не знаю. И, кстати, не интересуюсь. Но если уж ты заговорил о нем, могу сказать: Виктор Алексеевич по-своему несчастный человек. Да, да, глубоко несчастный! Можешь не улыбаться так иронически.

— Я не над ним, я тебя не понимаю, Лера. Игорь — хороший, Одинцов — несчастный... А кто же плохой тогда?

— Ты! — сказала она просто. — Да, да, ты. Ты, которого я считала самым лучшим на свете... Ты Егора Никитича, жалкого червяка, хотел проучить, а когда Виктор Алексеевич... Ну, хочешь знать все?

— Стоп! — Кирилл даже руку поднял, останавливая ее. Он почувствовал, что вот сейчас, в эту минуту, может услышать такое, что перевернет вверх дном его жизнь, налаженную с таким трудом. — Не хочу!

— Впрочем, где тебе, Кирилл, понять жизнь... Считаешь себя романтиком, а на деле просто мальчик. А я женщина!..

Даже в этот миг, когда, быть может, решалась ее судьба, Лера не унизилась до объяснений. Да и поверит ли Кирилл, больше других знавший Виктора Алексеевича, что этот гордый покоритель сердец, «заманчивый» жених, больше месяца ходил под ее окнами, что он засылал к ней «сватов» и писал чуть ли не ежедневно письма; она их возвращала нераспечатанными. Последнее письмо пришло совсем недавно — отчаянное, сумасшедшее письмо. Она прочла его лишь потому, что адрес на конверте был надписан незнакомой рукой, а внизу стояла неизвестная ей фамилия: «Алексеев». Виктор Алексеевич писал, что в отчаянии женился, не любит свою жену и, если Лера скажет одно только слово...

А было время, Виктор Алексеевич и впрямь нравился ей, волновал ее. Добившись минутной близости, он стал для нее навсегда чужим. Это ли бросило к ее ногам не знавшего поражений гордеца, или пришел и его час в жизни полюбить по-настоящему?.. Глупость, что девушка не может забыть того, кто сорвал первый цвет ее! Это-то она выбросила из памяти. «Ничего не было!» — сказала она себе. А если не было, то незачем знать Кириллу. Он тоже, кажется, стал чужим.

— Поскольку я еще мальчик, мне пора домой.

— И мне. — Она раскурила новую сигарету. — Никто не может войти в положение другого, в этом я твердо убедилась за этот год. Трудный, горький, но... мой год... год моей жизни, которую уже не прожить второй раз по-другому.

— И все же — слышишь, Лера! — если бы можно было начать все сначала, — впервые горячо, заговорил он, — я был бы точно таким же лопухом. Разве только вот этого не разрешил бы тебе! — И, вынув у нее изо рта сигарету, ногой вмял ее в землю.

Леру тронул этот искренний жест, она схватила его руку, прижала к своей щеке.

— Ах, Кирилл, Кирилл, если бы ты знал, как я... Как любила тебя... вот такого, — закончила она тихо.

Вот она и сказала то, чего он так мучительно долго ждал, но лучше бы, кажется, не говорила. Не бьется ответно его сердце, спокойна рука, потрепавшая ее по плечу.

— Об этом... тоже не будем.

— Ничего ты не понимаешь, ничего! Ну, да ладно, не будем, как ты говоришь. Ты ведь до сих пор убежден, наверное, что все дело лишь в том, что кто-то не взял меня замуж... А я и не собираюсь ни за кого выходить... Просто мне выговориться хотелось. Была бы жива Антонина Ивановна, я бы к ней пришла...

На улице стало тихо. Родители давно загнали домой загулявшихся мальчишек, ушли домработницы с гармонистом Сеней.

— Есть и еще одна причина, почему я пришла. — Лера рылась в сумочке, ища что-то. — В ту ночь, когда мы последний раз виделись, я не заснула, все боялась, что кто-нибудь другой найдет... Вот оно! — В руке ее блеснул какой-то крохотный предмет, свет фонаря попал на камешек, и он бросил в глаза Кирилла фиолетовый снопик. — Возьми, это твое. Даже в самую трудную минуту — а у меня их было предовольно — я не решилась расстаться с ним. А теперь оно мне не нужно.