Чтение онлайн

Выход из замка Ая тоже охотно мне показала. И очень-очень много нахваливала розы во дворе, которые разводит, кто бы мог подумать, ведьма — Ольга Евгеньевна. Да, розы очень красивые — маме бы точно понравились, но никак не вяжутся такие хрупкие нежные создания с холодно поджатыми губами моей биологички, если её ещё можно так называть.

После ничем не примечательного ужина с овощным рагу и запечённой уткой, после разговоров, которые я не понимаю, сразу отправилась погулять по двору. Обошла всё вдоль и поперёк, но неприметных лазеек не обнаружила: всё обнесено каменным забором. Выход один — ворота. Идти придётся ночью, чтобы повысить свои шансы остаться незамеченной.

Понуро бреду вдоль пышных цветущих кустов назад к замку, когда до меня доносятся голоса. Сразу угадываю, что это из беседки, хотя в вечерних сумерках мне не видно кто там.

— Где пропадал? Весь день в комнате сидишь, — голос, как у Даниэля.

— На письмо отвечал. Ты же знаешь, что не ответить нельзя, — ну а это Кир.

— А про наше великое дело рассказал? У нас ничего себе, что начинается! Убийца волка наконец-то с нами, правда, хилая какая-то, — это Габриэль.

— Главная проблема в её несовершеннолетии, — говорит Кир. — Как бы проблем не возникло.

— Долго нашей спасительнице ещё до восемнадцати жить? — спросил Даниэль.

— До девятнадцатого мая.

Кто-то присвистнул.

— Ну, не бросим же мы её сразу в бой — в чём проблема? — говорит Габриэль.

— Надеемся, ни в чём, — ответил Кир.

— Эх! Не так я себе охотницу представлял, — продолжил Габриэль. — Да ладно, Кир, отец всё уладит, если что.

У меня складывается стойкое ощущение, что разговор идёт обо мне, но тем более непонятным он становится для меня.

Убийца волка. Спасительница. Охотница. Безвкусное ничего. Все эти эпитеты мне категорически не нравятся. Не знаю в чём состоит их замысел, но мне уже заранее ничего не нравится. Что за письмо? Кто такой их отец и что он уладит? И зачем завтра приедет какой-то там Кристофер?

Уж не собираются ли они из меня сделать некую приманку для какого-то дикого животного? Для начала отравят (или уже начали: я уже снова не могу быть уверенной, что еда, которой меня здесь кормят, безопасна), а потом бросят на съедение чудищу. Тот и отравится мной. Жертва-спасительница.

И ведь не жалко такую — безвкусное же ничего! А для чего им ещё нужна именно совершеннолетняя девушка? Почему именно я? Вика меня сдала им на съедение? Ведь так сильно терпеть меня не может. Но не сходится: некий Оракул якобы указал на меня. Ему меня не жалко совсем?

Василиса

Ночь холодна. Продираясь сквозь, жёсткие колючие ветви чёрных в ночи сосен, уже начинаю жалеть о своей затее. Надо признать, что мой необдуманный побег — глупая детская выходка.

В замке было тревожно и злость на происходящий цирк с самыми нелепыми клоунами, что я когда либо видела в своей маленькой никчёмной жизни, рвалась из меня. А теперь, когда холод целует мне кости, а иглы царапают кожу, от неё не осталось и следа.

Теперь я запутавшаяся маленькая глупая девочка, что бродит по тёмному опасному лесу в неизвестном мне и угрожающем моему здоровью и жизни мире. В замке меня хотя бы кормили и почти казалось даже, что никто не собирается причинить мне вред.

Нужно незамедлительно вернуться в теплую постель и забыть о своей неуместной смелости и инициативности. Хорошо хоть свою куртку додумалась надеть, ведь ночью похолодало.

Оборачиваюсь назад и не вижу ровным счётом ничего. Я не понимаю откуда пришла, где и в какой момент повернула. Луна, как назло, покоится под покровом густых туч. Даже звёзд совсем нет. И надежда на спасение тает с каждой минутой. Я заплутала — не мудрено в такой-то темноте. На что вообще рассчитывала?

Тяжело сглатываю ком отчаяния и зарождающейся паники. Так чувствует себя ребёнок, потерявший из виду маму в большом супермаркете. Он со слезами на глазах всматривается в хмурые и безразличные к его горю лица людей, пихающих в своих тележки бутылки молока и сыр.

Он неуверенно пойдёт искать среди колбас, а затем ему покажется, что в хлебном отделе его мама выбирает булочки. Не глядя по сторонам, тоннельным зрением малыш устремится к родной фигуре, но окажется, что это чужая женщина. И тогда он заплачет и будет стоять застывшей гипсовой фигурой до тех пор, пока его не спасут.

Да, я хочу чтобы кто-нибудь пришёл и спас меня, и дело даже не в страхе темноты и заледеневших руках. Мне страшно от незнания, куда приведёт меня путь, что же дальше. Что если призраки в смокингах и хвостатые парни это не самые страшные лица этого мира?

В голове, где-то позади всех моих переживаний маячит образ Кира. Не понимаю почему именно это высокомерное лицо с насмешливой ухмылкой… Но ведь однажды он уже вызволил меня из беды! А ведь прошло всего несколько часов с тех пор как он открыл тот скрипучий люк в подвал, даруя мне свет и надежду.

В глубине тёмного леса раздаётся звук. Ноги тяжелеют от испуга, и я запинаюсь о твёрдый камень. Едва не падаю, но сохраняю равновесие, затаив дыхание. Прислушиваюсь. Это скулёж, собачий жалобный скулёж доносится вновь. Или волчий.

Сердце заходится в бешеном ритме, мысли бросаются в рассыпную. Они покидают меня; всякое напускное спокойствие рано или поздно даёт трещину — стоит лишь пролиться последней капле здравомыслия. И она, повисшая на краю ресниц, вот-вот ударится о землю, а я захлебнусь в панике.

И я уже почти всхлипываю, как последняя соплячка, когда широкая ладонь зажимает мне рот, а моё тело с силой, до боли, прижимает спиной к себе некто очень бесцеремонный и пугающий. Мои попытки освободиться взрываются болью— напавший не ослабляет хватку, а только лишь вжимает меня в себя еще усердней.

Бабочкой в паутине бьюсь, но тот, кто меня удерживает, даже не колыхнётся. В этот момент я сдаюсь и просто тихо плачу, поливая влагой руку, что зажимает мне рот под аккомпанемент не смолкающего подвывания среди сосен.

Мне не видно лица мужчины, но на мгновение чувствую лёгкие множественные касания к своим волосам, как если бы меня… целовали? Всё это кажется мне настолько невыносимым, что я чувствую, как меня бросает в жар, предвещая скорую потерю сознания. Моё тело резко становится лёгким, как пушинка, а слуха сквозь вату освобождения касаются голоса, зовущие меня в спасительное забытье.