Чтение онлайн

Теперь вернемся к 14 августа, когда Черчилль приехал в Париж к генералу Жоржу на завтрак, во время которого выяснились такие факты, которые в совершенно ином свете показывали соотношение сил Германии и союзников. Примерно в это же самое время главнокомандующий немецкими сухопутными силами Браухич, начальник генерального штаба сухопутных сил Гальдер, командующие военно-морскими и военно-воздушными силами Редер и Геринг и главный творец и изобретатель Западного вала Тодт находились на пути в Оберзальцберг. Гитлер вызвал их на специальное совещание. Учитывая время проведения этого совещания, историки тем не менее уделили до странности мало внимания этой решающей встрече Гитлера с его ближайшим окружением из высшего военного руководства. Более того, значение этого совещания умалялось подчеркиванием аналогичности содержания его выступления на совещании 14 августа с теми заявлениями, которые он сделал итальянскому министру иностранных дел графу Чиано [50] в предыдущие два дня. И все же подлинное значение совещания заключается не в аналогичности содержания двух выступлений Гитлера, а в их коренном различии. Каждое из этих выступлений было частью единого плана Гитлера.

Однако Гитлер не был человеком, обладающим свободой мышления, делающим свой выбор из множества возможных вариантов. Он сгорал от нетерпения и торопил события. По существу, Гитлер являлся пленником собственного замысла. Он поставил перед собой цель осуществить план к 1 сентября и в любом случае решить данцигский и польский вопросы. И к началу августа ему стало ясно, что уже не могло быть мирного урегулирования польского кризиса ни на каких других условиях, кроме полного подчинения Польши. Становилось также очевидным, что больше не было необходимости рассматривать возможность мирного урегулирования с Польшей.

К началу августа выявились и другие не менее важные обстоятельства для Гитлера. Донесения, полученные им от немецкого посла в Лондоне, а также из многочисленных других источников, на время убедили его в главном вопросе, вызывавшем у него опасения: каковы бы ни были действия англичан — пойдут ли они решительно на новый Мюнхен или решатся на войну, — они не собираются предпринимать немедленные наступательные операции против Германии, чтобы воспользоваться занятостью ее вооруженных сил на польском фронте. То же самое относилось к французам. По его мнению, это было слабым звеном во всех его планах, ибо замысел, основанный на угрозе заключения пакта с Советским Союзом с одновременным «решением» польского вопроса, мог быть сорван мирной инициативой итальянцев или англичан. Вторым слабым звеном в его планах было то, что если имеющаяся у него информация и предположения были ошибочны, то англо-французское наступление на Западе создало бы угрозу быстрому завершению польской войны и даже поставило бы под угрозу безопасность рейха. Гитлер полностью сознавал опасности, связанные с его планом. Риск был колоссальный, а времени исключительно мало — всего десять дней до 26 августа (предпочтительная дата нападения на Польшу). И он решил сам вмешаться в ход событий.

Как мы знаем, Гитлеру было известно, что Чиано регулярно передавал информацию англичанам, особенно те подробности, которые касались намерений и планов Германии. Усилия Рима ускорить новую встречу между Гитлером и Муссолини предоставили Гитлеру удобный случай, которого он давно искал. Вопрос о встрече с Муссолини был обойден, а вместо этого итальянцам дали понять о желательности встречи Чиано с Риббентропом. При этом было предусмотрено, что после встречи с Риббентропом Гитлер лично примет Чиано и проинформирует его. Более того, итальянским руководителям дали понять, что основным вопросом переговоров с Чиано будет участие Италии в войне, «навязанной Германии». Однако в данный момент этот вопрос меньше всего интересовал Гитлера. Гитлер хотел, чтобы Чиано передал англичанам такую информацию, которая усилила бы у них противодействие предложениям о немедленном военном вмешательстве на Западном фронте и в то же время отбила бы у Чемберлена охоту к дальнейшим попыткам посредничества.

Таким образом, в Оберзальцберге сцена была подготовлена.

Проведя день 11 августа с Риббентропом, Чиано 12 августа прибыл в Оберзальцберг и в тот же день был принят Гитлером. На следующий день Гитлер снова встретился с Чиано. Во время этих двух длительных бесед говорил главным образом Гитлер. Он четко, может слишком четко, изложил ту информацию, которая предназначалась для англичан и французов, и, как мы знаем, Чиано, ничего не подозревая, передал ее по назначению, но только в несколько выхолощенном виде.

Гитлер начал беседу с описания положения на Западном фронте Германии и с помощью сфабрикованных карт, развернутых на столе, стал излагать обстановку, которая была фальшивой, ложной, лживой, неправильной фактически по каждому пункту, имевшему наиболее важное значение для Англии и Франции.

Гитлер подчеркивал мощь немецких оборонительных сооружений на Западе и подробно останавливался на несуществующих деталях оборонительной системы, которые сорвали бы любые попытки французов прорваться через линию Зигфрида в традиционных направлениях наступления. Он делал особое ударение на прочности немецкой обороны вдоль бельгийской границы, где на самом деле она была исключительно слаба и не закончена.

Затем Гитлер начал играть на известном страхе английского правительства и министерства авиации. Любая попытка блокировать Германию будет встречена контрнаступлением с воздуха; вся территория Англии, добавил Гитлер, теперь находится в пределах досягаемости новых немецких бомбардировщиков; впоследствии это заявление Гитлера штаб ВВС в Лондоне ошибочно расценивал как указание на то, что военно-воздушные силы Германии якобы имеют стратегическую бомбардировочную авиацию, способную вести самостоятельные воздушные операции против основных городов Англии. Гитлер, казалось, полностью осознавал это уязвимое место в английском военном мышлении и стремился воспользоваться им. Вернувшись к непосредственной теме разговора, он сразу же начал излагать свое мнение о военных возможностях союзников в отношении Польши. Главным фактором была незащищенность Англии от воздушного нападения. Лондон может быть атакован с больших высот без каких-либо помех со стороны противовоздушной обороны, объяснял он Чиано и, скорее имея в виду Чемберлена, чем Муссолини, добавил, что английские ВВС не будут в состоянии выделить сколько-нибудь значительное количество истребителей для фронта во Франции, поскольку он собирается напасть на Англию силами своих воздушных флотов сразу же, как только начнется война. Англичанам потребуется каждый самолет для обороны собственной территории.

Таково было содержание высказываний Гитлера при беседах с Чиано. Он не оставил никаких неясностей для неправильного истолкования сказанного им. Против Польши начнется война, и по Англии, если она решит вмешаться в конфликт, последуют немедленные массированные удары с воздуха. И тем не менее каждый отдельный пункт, упомянутый Гитлером при описании немецкой военной мощи, был лживым — вроде той картины, которую Гитлер нарисовал Чиано в отношении линии Зигфрида. Военно-воздушные силы не имели стратегической бомбардировочной авиации. Немецкий так называемый двухмоторный бомбардировщик был приспособлен для обеспечения поддержки наземных войск, а не для проведения самостоятельных операций. В начале войны воздушные силы Германии не имели ни средств (самолетов и запасов бомб) для нападения на Лондон в более или менее серьезных масштабах, ни планов такого нападения. [51] Но Чиано ничего не знал об этом. В первый день он ушёл от Гитлера под впечатлением решимости Германии идти на войну против Польши, а если потребуется, и против союзников Польши. На следующий день, в воскресенье, они вновь встретились. Гитлер повторил сказанное накануне, но подчеркнул полную решимость покончить с Польшей. Она будет подвергнута такому уничтожающему удару, что на последующее десятилетие она как военный фактор исчезнет с арены.

Чиано вернулся в Рим и подготовил для Муссолини обстоятельный доклад о своих переговорах. Однако он несколько изменил смысловой акцент, который делал Гитлер. Ибо то, о чем фюрер говорил между прочим, отвлекаясь и не придавая особого значения, вызвало у Чиано настороженность. В ходе изложения обстановки Гитлер сказал, что французы в такой же степени не в состоянии преодолеть немецкую оборону на Западе, в какой они неспособны прорвать итальянские приграничные оборонительные сооружения. Чиано высказал сомнение, однако Гитлер отвел его замечание, как не имеющее существенного значения. Но для Чиано (и для Муссолини) это было все; они это знали. Итальянцы были убеждены, что они не в состоянии задержать продвижение французов в глубь Италии, а неспособность или нежелание Гитлера учитывать должным образом эту слабость в оборонительных возможностях Италии вызвали у Чиано сомнения относительно правильности оценок Гитлером других аспектов, которых он коснулся во время встречи. Именно это обстоятельство вызвало у Чиано куда большую озабоченность, чем вся остальная информация, которую Гитлер предназначал для передачи англичанам и французам. Это была одна из редких ошибок Гитлера, допущенных при обращении со своими союзниками, и именно она имела роковые последствия. Доклад Чиано напугал Муссолини. Он усилил склонность Муссолини воздержаться от участия в войне, а также обесценил значительную часть той информации, которая предназначалась для французов и англичан, обесценил всю картину непреодолимой германской мощи.

В конечном счете все это не сыграло особой роли (ни для Италии, ни для западных союзников), ибо западные державы и без помощи Чиано пришли к тем же выводам, на которые Гитлер хотел их натолкнуть.

Один вопрос, который английское и французское правительства никогда, даже бегло, поверхностно, не рассматривали на своих переговорах и совещаниях, — это возможность прихода на помощь полякам, когда они подвергнутся нападению. Гитлер отдавал себе полный отчет в этом, и это было для него главным. Именно это он и начал объяснять своим командующим, когда те собрались у него в кабинете утром 14 августа, на второй день после отъезда Чиано. Им-то он не мог рассказывать сказки про Западный вал, о немецкой боевой мощи на своих западных границах и массированных атаках, которые ВВС Германии будут наращивать против английских и французских городов.

Подошло время трезво посмотреть в глаза действительности, время принятия решений; только двенадцать дней осталось до того, как армии двинутся на Польшу, и Гитлер, и эти люди в его кабинете знали правду о соотношении сил на Западе. Поэтому выступление Гитлера носило совершенно иной характер, чем его высказывания перед Чиано.

Он начал с признания, что без значительного элемента риска не может быть ни политического, ни военного успеха. В спокойных тонах он обрисовал фактическую позицию нейтральных стран, не определившихся и вероятных противников Германии, но ни словом не обмолвился о положении самой Германии, не сказал ни одного слова о прочности обороны на западе Германии или о наступательных возможностях военно-воздушных сил. Присутствовавшие знали об этом достаточно хорошо. Вместо этого он так говорил о намерениях англичан и французов, как будто был информирован самым подробнейшим образом. Он объяснял, почему не взял бы на себя ответственность ввязаться в войну, если бы был на месте Чемберлена или Даладье. Он успокаивал генералов: нет никаких приготовлений ко всеобщему наступлению против Германии; «люди Мюнхена» не готовы идти на риск, а английский и французский генеральные штабы сделали довольно трезвые оценки и высказались против вступления в войну. В заключение Гитлер сообщил, что англичане не имеют в виду никаких серьезных акций в связи с гарантиями Польше. Перехваченные телефонные разговоры дали Гитлеру подтверждающие доказательства.