Чтение онлайн

Больше всего в данный момент его беспокоило то, что Англия может попытаться помешать окончательному решению польского вопроса, выступив с новыми компромиссными предложениями для урегулирования проблемы. Поэтому Германии нужно приступить к тотальной изоляции поляков, не игнорируя при этом возможность вести боевые действия также и на Западе. Очень важно добиться решающих успехов в течение первых 8—14 дней войны против Польши. Поэтому необходимо, чтобы мир пришел к пониманию, что решение проблемы с помощью силы неизбежно при всех обстоятельствах и что польский вопрос будет решен в течение шести — восьми недель, даже если Англия объявит войну, заключил Гитлер.

Вечером Гитлер и генералы встретились снова. Здесь впервые Гитлер коснулся ограничений в немецких силах на Западе. Он говорил о необходимости экономно использовать войска и не ввязываться во второстепенные стычки. Гитлер настоятельно просил командующих изыскать излишки и ускорить их переброску на западные границы Германии. Однако он не дал никаких конкретных указаний, будучи уверенным, что со стороны французов не последует никаких серьезных операций, так как англичане не склонны поддержать их. В действительности англичане проводят зондаж, чтобы выяснить, как он, Гитлер, смотрит на дальнейшее развитие событий после падения Польши, добавил Гитлер, заверяя своих генералов, что даже наиболее выдающиеся политические деятели Англии, которые настаивали на твердой позиции в отношениях с Германией, начали отступать, прикрываясь «докладом Айронсайда».

На следующий день рано утром генерал Гальдер встретился со статс-секретарем министерства иностранных дел фон Вейцзекером. Гальдер сообщил ему резюме выступления Гитлера на совещаниях, и Вейцзекер подтвердил точность данной Гитлером оценки международной обстановки. Фон Вейцзекер в особенности подчеркивал страстное желание Чемберлена и Галифакса избежать кровопролития. Больше того, Америка начала, очевидно, проявлять сдержанность. Фон Вейцзекер в целом соглашался с оценкой вероятного хода событий на ближайшие десять дней, данной Гитлером. Этот разговор состоялся до 10 часов утра во вторник 15 августа.

Немного позже в то же утро бывший немецкий посол в Италии Ульрих фон Хассель, один из наиболее решительных членов группы скрытых противников Гитлера, посетил английского посла Невиля Гендерсона. Разговор их касался главным образом визита Чиано в Зальцбург, но, видимо, им не были известны какие-либо подробности. Гендерсон был настроен довольно пессимистично и считал, что все шансы складываются в пользу войны. Фон Хассель оставался у Гендерсона неделю и вернулся домой.

Во второй половине дня Гизевиус пришел к фон Хас-селю «в состоянии большого возбуждения». Он сообщил Хасселю краткое содержание выступлений Гитлера перед командующими в Оберзальцберге. Ввиду предстоящих событий, сказал Гизевиус, отменен съезд партии в Нюрнберге и ведутся приготовления в Верхней Силезии, чтобы спровоцировать поляков таким образом, что война станет неизбежной. Далее Гизевиус сообщил, что Гитлер не верит в возможность вмешательства со стороны западных держав, но он готов и на тот случай, если они все же вмешаются.

Теперь совершенно очевидно, что Гизевиус должен был получить ту информацию либо непосредственно от Вейцзекера, либо через Эриха Кордта. Это были наиболее важные сведения, которые все же дошли до противников Гитлера. Фон Хассель немедленно связался с Гёрделером, [52] а Гизевиус сообщил об этом другим ведущим членам группы «сопротивления». К вечеру все главные члены оппозиции были полностью в курсе взглядов Гитлера, что жребий брошен и что война будет независимо от дальнейших событий.

И здесь мы подходим к первому критическому периоду той битвы, которая не состоялась. У нас нет прямых подтверждений, что информация относительно совещания в Оберзальцберге 14 августа и принятых там решений была передана в английское или французское посольство или в аппараты военных атташе этих стран. Но мы должны исходить из предположения, что такой человек, как фон Хассель, встречавшийся с Гендерсоиом по каждому важному вопросу, или Кордт, Остер или сам Гизевиус, поддерживавший регулярные контакты с западными союзниками, не упустил бы случая передать им столь важную информацию. Однако факт остается фактом, что, насколько пока это удалось проверить, ни министерство иностранных дел, ни военное министерство не были поставлены в известность 15 августа или примерно в эти дни о том, что Гитлер принял решение начать войну, решение, которое имело большее значение, чем все остальные. Нигде не зафиксировано, что английский кабинет или комитет по внешней политике кабинета были об этом поставлены в известность; имперский генеральный штаб, конечно, ничего не знал об этом.

Английскому послу в Берлине Невилю Гендерсону, очевидно, о решении Гитлера ничего не сказали его немецкие друзья, разделявшие с ним беспокойство о сохранении мира и все время поддерживавшие его в усилиях добиться в последний момент посредничества Чемберлена, чтобы вынудить поляков принять минимальные требования Германии. Ибо еще 16 августа, то есть через два дня после совещания в Оберзальцберге, Гендерсон написал пространное личное письмо Вильяму Стрэнгу. Оно было более откровенным, более рассудительным и в некоторой степени приватным, чем обычные служебные донесения Гендерсона; в нем был один характерный абзац, который подтверждал, что Гендерсон мог не иметь ни малейшего представления о принятых в Оберзальцберге решениях, когда он писал это письмо. (Даже много позже, уже после начала войны, когда Гендерсон писал свои мемуары, он не имел никакого представления о проведенном Гитлером совещании 14 августа.)

Ссылаясь на краткое содержание беседы Гитлера с верховным комиссаром Лиги наций в Данциге 11 августа (за день до того, как Гитлер принял Чиано), Гендерсон пишет, что «Гитлер говорил правду, когда он заявлял, что в этом году сдерживал своих генералов. Что касается требований по Данцигу и польскому коридору, то из всех немцев, хотите верьте, хотите нет, Гитлер самый умеренный». Ни один человек, знавший о характере совещания в Оберзальцберге, не стал бы так писать.

Поэтому здесь мы подходим ко второй загадке, связанной с совещанием в Оберзальцберге 14 августа. Могли ли руководители оппозиции Гитлеру решить ничего не сообщать англичанам и французам и тем более полякам о том, что Гитлером принято окончательное решение начать войну против Польши? Могли ли они решить, что, если они сообщат Чемберлену, что ни посредничество, ни новая конференция не предотвратят развязку войны, исчезнет последняя надежда на мирное урегулирование? Молло ли быть, что они предпочли согласиться с доводами Гитлера, что за быстрым разгромом Польши Германия скорее обратится с великодушными мирными предложениями к Англии и Франции, чем предстанет перед другой единственной реалистичной альтернативой? Ибо одна-единственная альтернатива, которая все еще была возможна сразу же после 14 августа, состояла в немедленной информации англичан о принятых решениях в Оберзальцберге и об оголенности немецкой обороны на Западе — возможность успешного контрнаступления союзников через Рейн и с воздуха. Короче говоря, это означало нанесение Германии военного поражения на Западе, когда ее основные силы были полностью заняты на Востоке. Однако это было возможно при условии, что французы и англичане начнут немедленную мобилизацию. Но они ничего не знали и не начали мобилизацию утром на следующий день после 14 августа. [53]

Причины этого очевидного молчания и примирения с планами Гитлера объяснены генералом Гальдером в его меморандуме следственной комиссии немецкого бундестага уже после войны. В нем он дает письменные показания, касающиеся участников оппозиции Гитлеру в целом, и доктора Этцдорфа, впоследствии немецкого посла в Лондоне, в частности. Гальдер сослался на меморандум, который был составлен фон Этцдорфом осенью 1939 года, однако то, что сказал Гальдер, ясно относилось в равной степени к той позиции, которую заняли руководители оппозиции после совещания в Оберзальцберге 14 августа. Гальдер писал, что, «точно так же как барон фон Вейцзекер и командование сухопутных сил, господин фон Этцдорф признавал крайние пределы всяческого активного сопротивления Гитлеру: сопротивление не должно поставить войска, введенные в боевые действия, в невыгодное положение или вызвать для них затруднения. Мы даже не подумали об актах саботажа; наоборот, мы были едины в убеждении, что непоколебимая поддержка немецкого фронта была существенной предпосылкой, если бы предстояли мирные переговоры».

Концепция умышленного приведения Германии к поражению была совершенно чужда немецким генералам, тем более что вопрос шел о Польше, а не об Англии или Франции. Идея «выпороть Гитлера», которую защищал Гизевиус, подразумевала риск контролируемого и небольшого поражения, которое Англия и Франция нанесут Германии, что приведет к свержению Гитлера. Гальдер, а также Остер отвергли эту идею до нападения на Польшу; она рассматривалась только как возможно меньшее зло по сравнению с тотальным поражением Германии от западных союзников. И действительно, впоследствии, в 1944 году, этот вариант был принят как меньшее зло по сравнению с поражением от русских. Однако такой вопрос не возник накануне подготовлявшейся войны против Польши в сентябре 1939 года.

И это все, что может как-то объяснить, почему немецкие лидеры сопротивления не решились сообщить англичанам и французам о решимости Гитлера использовать силу против Польши. Но это не объясняет, почему английская и французская секретные службы не смогли своевременно получить эту точную информацию через свои каналы. Каковы бы ни были причины, ни дипломаты западных держав, ни сотрудники аппаратов военных атташе, ни даже агентурная разведка не подозревали о совещании в Оберзальцберге.

Событие 14 августа прошло незамеченным в Париже и Лондоне. Важнейшая неделя в истории современной Европы была, таким образом, потеряна. До 21 августа Франция не приступала к осуществлению первого из четырех этапов мобилизации.