Чтение онлайн

Он все еще пользовался большим авторитетом в Москве и Киеве. В первой половине 1919 г. он встречался с А. М. Коллонтай, В. И. Межлауком и произвел на них сильное впечатление, а кое-кто был им просто восхищен, усмотрев в его действиях верность традициям запорожских казаков. Коллонтай называла Гуляйполе «истинной Сечью», Л. Б. Каменев — «картинкой украинского XVII века». В то же время анархисты из «Набата», льстя самолюбию батьки, называли его «великим анархистом» и «вторым Бакуниным», уверяли, будто Кропоткин считал его своим последователем и заявил: «Передайте товарищу Махно, чтоб он берег себя, ведь таких, как он, мало в России» [37] . Казалось, что Махно был обласкан и большевиками, и анархистами. Но представители Советской власти не обещали ему высоких должностей, а анархисты провозгласили его лидером народных масс.

Встречавшиеся уже тогда попытки обвинить Махно в контрреволюции и применить к его командирам и бойцам «карающую руку ВЧК» встретили со стороны батьки резкий отпор. 29 апреля по его распоряжению начштаба бригады В. Ф. Белаш издал приказ, согласно которому подвергались аресту все политкомиссары. Узнав об этом, к Махно сразу же выехал Антонов-Овсеенко. Батька хлебосольно встретил высокого гостя и сумел убедить его в своей преданности революционному делу. Антонов-Овсеенко уехал довольный и направил правительству телеграмму: «Пробыл у Махно весь день. Махно, его бригада и весь район — большая боевая сила. Никакого заговора нет. Сам Махно не допустил бы. Район вполне можно организовать, прекрасный материал, но нужно оставить за нами, а не Южфронтом. При надлежащей работе станет несокрушимой крепостью. Карательные меры — безумие. Надо немедленно прекратить начавшуюся газетную травлю махновцев» [38] .

Махно тоже остался доволен встречей и радовался, что отвел угрозу. 1 мая он телеграфировал Белашу: «Ко мне прибыл командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко по поводу ареста комиссаров. Он, как маленький ребенок, чуть не плачет и говорит, что если вы не освободите арестованных, то можете арестовать и меня, иначе я от вас не уеду» [39] . Комиссаров Махно отпустил, потому что многие махновцы в условиях надвигавшейся деникинской опасности и сами ранее сделали то же, не желая рисковать боеспособностью подразделений. 2 мая батька заявил политотделу дивизии: «Арест политкомиссаров был произведен по приказанию моему. Сейчас они работают на своих местах. Этот вопрос выяснен и улажен с комфронта Антоновым лично. Но заявляю, если подлая ложь в большевистских газетах наподобие харьковских „Известий“, выпустивших статью под заглавием „Долой махновщину“, будет повторяться, то я не буду арестовывать, а разгоню их к чертям как ненужных и вредных элементов для общего дела и буду продолжать дело так, как этого требует долг революционера и окружающих нас рабочих и крестьянских масс» [40] .

Одним из острейших вопросов, негативно сказывавшихся на боеспособности советских войск, было плохое и бессистемное снабжение. Это вынуждало их заниматься самоснабжением, что нередко оказывалось сродни грабежам. И Дыбенко, и Махно, и Григорьев отдавали приказы останавливать эшелоны с хлебом, шедшие в Донбасс. На протесты наркомпрода республики А. Г. Шлихтера и наркомвоенмора УССР Н. И. Подвойского они не обращали никакого внимания. Махновцы же вообще все, что попадалось в районе их боевых действий, считали своими трофеями. И в мае Председатель ВСНХ А. И. Рыков, поддержав многочисленные протесты украинских рабочих, потребовал от правительства РСФСР и командования РККА принять меры к прекращению бесчинств Махно.

Ленин предложил Совнаркому Украины получить из деревни необходимые продукты и сырье путем товарообмена на ткани и другие нужные крестьянству товары. Кроме того, чтобы обеспечить проезд хлебных эшелонов в Донбасс и Центр, прибыл уполномоченный Совета Труда и Обороны Л. Б. Каменев. Узнав, что Махно держится самостоятельно и никого не слушает, он заявил: «Тогда эта самая Советская власть к черту годится, если ей Махно не подчиняется. Сегодня мы не можем справиться с Махно, завтра — с Григорьевым; нет, это все пустяки, они подчинятся» [41] . 7 мая в сопровождении наркомвнудела УССР К. Е. Ворошилова и члена Президиума ВЦИК РСФСР М. К. Муранова Каменев приехал в Гуляйполе. Встреча с Махно произвела на него наилучшее впечатление. Вернувшись в Екатеринослав, он заявил: «После личного посещения Гуляйполя и беседы с тов. Махно и его сотрудниками я считаю своим долгом во всеуслышание заявить, что все слухи о сепаратистских и антисоветских планах бригады повстанцев тов. Махно ни на чем не основаны. В лице Махно я видел честного и отважного борца, который в тяжелых условиях, лишенный самого необходимого, собирает силы и мужественно борется с белогвардейцами и иностранными завоевателями. За их отвагу, за их борьбу на фронте приветствую их» [42] .

Воодушевленный успешными переговорами с Махно, Каменев думал таким же образом решить вопрос с начальником 6-й украинской стрелковой дивизии Григорьевым, который 7 мая поднял мятеж. 8 мая он вызвал этого атамана к прямому проводу, чтобы условиться с ним о месте и времени свидания. Однако никаких конкретных результатов не было достигнуто. Каменев не знал еще о мятеже. Выяснив затем, что атаман отказался выполнять приказ о продвижении его дивизии на помощь сражавшейся Советской Венгрии и отдал приказ об аресте советских и партийных работников, а также издал «Универсал», в котором провозглашал себя атаманом Украины и призывал народ бороться против власти Советов, Каменев был ошарашен этим известием. Теперь и его встреча с Махно предстала в ином свете. Он вспомнил о слухах насчет попыток Григорьева заключить союз с Махно; о сообщении Екатеринославского комитета КП(б)У РВС Украинского фронта от апреля 1919 г. о задержании делегата Махно к Григорьеву и мн. др. Уполномоченный Совета Труда и Обороны теперь больше надеялся на чудо, чем верил в преданность Махно. Сообщая о происшедшем Ленину, он писал: «Григорьев, вчера отложивший свидание со мной в Знаменке, сегодня отказывается разговаривать, он пытается сноситься с Махно. После личного свидания с Махно и посещения Гуляйполя полагаю, что Махно не решится сейчас же поддержать Григорьева, но почва для выступления там вполне подготовлена. Махно не выпускает ни угля, ни хлеба и, вероятно, не будет выпускать, хотя лично мне обещал все и клялся в верности».

Чтобы узнать о намерениях Махно и его отношении к григорьевскому мятежу, Каменев 9 мая направил в Гуляйполе телеграмму: «Изменник Григорьев предал фронт, не исполнив боевого приказа идти на фронт. Он повернул оружие. Пришел решительный момент — или вы пойдете с рабочими и крестьянами всей России, или на днях откроете фронт врагам. Колебаниям нет места. Немедленно сообщите расположение наших войск и выпустите воззвание против Григорьева, сообщив мне копию. Неполучение ответа буду считать объявлением войны. Верю в честь революционеров вашу, Аршинова, Веретельникова и других. Каменев» [43] .

Не зная, как поведет себя Махно в условиях григорьевского мятежа, взволновался и Антонов-Овсеенко. 9 мая он отправил с нарочным из Одессы в Киев записку председателю Совнаркома УССР Раковскому: «Не могу нести ответственность за Махно, изъятого из моего подчинения». Раковский заявил, что Махно не поддержит Григорьева, поскольку такой шаг окажется на руку белогвардейцам, чей приход противоречит интересам широких крестьянских масс. Действительно, Махно не поддержал Григорьева. Но он и не осудил «григорьевщины», а вину за мятеж возложил на Советскую власть, которая своей антикрестьянской политикой создавала почву для подобных выступлений. 13 мая батька послал Каменеву телеграмму, в которой, отрицая все слухи о своих связях с Григорьевым, сообщал о боевых успехах повстанцев.

На всякий случай, чтобы нейтрализовать махновщину, Антонов-Овсеенко, Подвойский и Скачко разработали план реорганизации махновской бригады в дивизию: предполагалось путем пополнения соединения новыми частями, усиления политработниками и замены Махно на начдива Е. И. Чикваная ликвидировать взрывоопасную силу. Но махновское окружение возмутилось таким планом и послало протест правительству УССР. Против выступил и председатель РВСР Троцкий, назвавший данную попытку в условиях боев с белыми безумной и направленной на упрочение сил контрреволюции. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, собрание командиров повстанческих отрядов в Мариуполе заявило о создании отдельной армии повстанцев-махновцев.

Дыбенко опасался, что участившиеся нападки прессы на махновцев и сравнение Махно с Григорьевым заставят первого открыто вступить в борьбу за власть на Украине. Чтобы успокоить Махно, 14 мая Дыбенко дал в Харькове интервью корреспонденту «Коммуниста», в котором так отозвался о Махно: «Никто не может утверждать о причастности Махно к григорьевщине. Наоборот, честный революционер, каким он является, несмотря на свой анархизм, Махно верен рабочему движению и свято выполняет свой долг в войне против белогвардейских банд. Всякие обвинения Махно — гнусная провокация против борца за права угнетенного народа» [44] . На Южном фронте в те дни бригада Махно взаимодействовала с 8-й и 13-й армиями Южного фронта. 14 мая они начали наступление, заняли Луганск и продвинулись глубоко на территорию Донбасса, а махновцы освободили ст. Кутейниково, выйдя в тыл белым. Над деникинскими войсками нависла угроза. Перебросив с участка 9-й армии в район 13-й армии 3-й Кубанский конный корпус А. Г. Шкуро, Деникин 19 мая начал контрнаступление, местом массированного удара избрав стык между бригадой Махно и 9-й дивизией 13-й армии. В первый же день казаки прорвали фронт.

Между тем использование Махно для борьбы с белогвардейцами и одновременно боязнь, что он рано или поздно перейдет на сторону контрреволюции, вынуждали представителей советского командования ограничивать махновцев в оружии и боеприпасах. Заднепровской дивизии не хватало всего. Как докладывал Антонов-Овсеенко, «у Махно четыре очереди на одну винтовку», в других же соединениях «имелось не положенное по штату вооружение или положенное, но в количестве, превосходящем в несколько раз штатную норму» [45] . Белое командование понимало, что Махно не настолько стойкий защитник Советской власти, чтобы с ним нельзя было сговориться, и предприняло попытку склонить его на свою сторону. 23 мая Шкуро направил батьке письмо с предложением перейти на сторону Деникина. Однако Махно с негодованием отверг его предложение [46] .