Чтение онлайн

Деций отдавал себе отчет в том, что принял ее беды и невзгоды так же близко к сердцу, как свои собственные. И это не могло не удивлять его. «Как могла эта девочка за такое короткое время заставить меня до такой степени проникнуться ее судьбой?»

При свете факелов соратники Бальдемара сели по коням, но все еще не трогались в путь, замерев на фоне вырисовывающегося в сумерках скелета недостроенного дома вождя. Они нетерпеливо ждали, пока послушницы Труснельды закончат свои магические действия и разрешат отряду выехать со двора. Женщины работали быстро и ловко: две из них натирали мазью, составленной из девяти трав, ноги лошадей, чтобы уберечь от увечий и ран, а две других обматывали волчьей шерстью сбрую для того, чтобы защитить отряд от возможной засады или другой коварной ловушки, расставленной врагом. Все двадцать пять воинов напряженно молчали, не проронив во время этого ритуала ни единого слова. Их лица казались Ауриане призрачными и бесплотными в холодных предрассветных сумерках. В глазах каждого из них ясно читался вопрос: как долго еще сможет Бальдемар сохранять привязанность к себе соплеменников, будучи неспособным из-за своего увечья вести их в бой против предателя Видо?

Ауриана сидела верхом на поджаром длинноногом гнедом мерине, украденном у римлян, как и все верховые лошади соратников Бальдемара. В холке конь был ростом почти со взрослого человека, и Ауриане было немного не по себе, когда она глядела с такой непривычной высоты на землю. Подобное чувство она испытывала в последнее время постоянно: «Меня бросили в мир взрослых мужчин в женщин слишком рано, слишком неожиданно, когда я была еще не готова», — думала она.

Когда отряд тронулся, наконец, со двора резвой рысью, Ауриана бросила украдкой быстрый взгляд на Деция, который скакал позади вместе с вьючными животными, верхом на муле. Душу Аурианы до сих пор жгли слова Деция: «Набег — дело рук римлян». Теперь ее родные места — леса и болота — казалось, таили новую опасность. Раньше это было святилище, перед которым Ауриана испытывала благоговейный ужас, которое требовало подчас страшных жертв, но которое обеспечивало взамен защиту и безопасность. И вот Деций всего одним словом превратил окружающий мир из святилища в логово беспощадного чудовища.

Витгерн скакал во главе их небольшого отряда вместе с Марагином, — ветераном дружины Бальдемара, чья борода была уже тронута сединой, — и Коньяриком, рыжебородым любителем шумных застолий, недавно принятым в число ближайших сторонников Бальдемара, но уже признанным всеми великолепным воином, искусным и отважным в бою. Рядом с ними скакал проводник — житель канабы [10] , батав с примесью галльской крови. За этой первой шеренгой скакали три Священные Жрицы, похожие на белых лебедей в полете — в своих белоснежных развевающихся одеждах. Одной из них была Хильда, которая вызвалась выступить свидетельницей поединка в Ясеневой роще и победы Аурианы; в центре скакала прислуживающая ей ученица, а третьей всадницей была сама Ауриана, переодетая в Священную Жрицу. Капюшон ее белого плаща был глубоко надвинут на лоб, скрывая лицо. Витгерн время от времени оборачивался назад, кидая на нее взгляды, полные тоски, и терзая свою душу. Однако мысль, что Ауриана находится в не менее жалком положении, чем он сам, утешала его. Потому что не позднее следующего полнолуния Видо должен был назвать ее своей дочерью.

Что же касается Аурианы, то она время от времени тоже оборачивалась назад и бросала взоры на Деция. Этот человек все больше и больше занимал ее мысли. Молодой мужчина, опытный воин и римлянин — все эти понятия слились у нее в голове, дразня воображение и разжигая интерес к Децию, пока ее невинное любопытство не переросло постепенно в чрезмерное юношеское обожание, смешанное со страхом. Несмотря на то, что этот человек был посвященным в тайны величайшей силы на земле, в секреты власти над людьми, он был одновременно таким близким и реальным со своими усталыми глазами, лицом испорченного мальчишки, который провел сегодня бессонную ночь, со своей обезоруживающей улыбкой и колючим, неподпускающим к себе взглядом. Сто раз Ауриана предостерегала сама себя: «Он — враг и к тому же раб. Он не должен интересовать тебя или того хуже ты не должна желать его. Да, именно желать! Ведь ты думаешь об этом! Ты что, с ума сошла? Он же римлянин. Вспомни, что его соплеменник сделал с твоей матерью!»

Продвигаясь вперед легким галопом, они выехали, наконец, на поросшую травой широкую межу, отделявшую засеянное пшеницей поле, принадлежащее семье Бальдемара, от соснового бора. Запах влажной сосновой хвои успокаивающе подействовал на девушку. Здесь по земле стелился белый туман, и стволы, как в смутном сновидении, подымались прямо из молочной дымки, бледные, гладкие, устремленные вверх, словно боевые копья. Несмотря на брезжущий серый рассвет, в глубине леса еще чернела непроглядная ночь; сгустившиеся пятна мрака не хотели рассеиваться, как будто не веря в наступление утра. Внезапно Ауриана заметила, как вблизи промелькнуло белое пятно, и поняла, что это был хвост самки оленя, слившейся с сумраком. На мгновение девушка почувствовала зависть к обитателям леса: у каждого из них тоже была судьба, были свои страдания, была смерть — но, к их великому счастью, они ничего не сознавали и не тревожились ни о чем заранее.

К полудню насквозь промокшая Ауриана чувствовала себя жалкой и несчастной. Два раза конный отряд переплывал полноводные реки, так как вынужден был обходить брод стороной, поскольку именно в местах переправы обычно устраивались засады. В пути четкий строй отряда постепенно нарушился и, воспользовавшись случаем, Ауриана незаметно для окружающих попридержала лошадь, чтобы оказаться рядом с Децием, которого она сразу же забросала новыми, возникшими у нее за это время вопросами, связанными с военным делом. Этой ночью они не разжигали огня и ужинали кусками сушеной оленины с ржаным черствым хлебом. Ауриана заснула, положив голову на подушку из мха, под открытым небом мягкой ночи, окутавшей ее словно одеялом. К груди она тесно прижимала копье с закаленным на огне острием, как будто это был ребенок. Она молила Фрию, чтобы та избавила ее от кошмарных сновидений, в которых Ауриане являлись безжизненное тело Арнвульфа и Херта, растворяющаяся в бушующем пламени.

На второй день их безостановочного продвижения на юг, в полдень, когда солнце находилось в зените, проводник внезапно замедлил бег своего коня. Ауриана слышала, как Витгерн пробормотал проклятье, и поняла, почему он был недоволен — они находились на совершенно открытой местности, где нельзя было задерживаться ни на мгновение. Проводник с растерянным видом разглядывал из-под руки возвышающийся перед ними Холм Упавшей Сосны. Но сам ствол сраженного молнией дерева бесследно исчез. Проводник озабоченно хмурился, как будто без этой приметы он не узнавал местность. Ауриана явственно различала страх и тревогу в его лихорадочных бестолковых движениях, в том, как он растерянно озирался вокруг.

Неужели он слишком рано свернул, миновав три ивы у Озера Красной Лисы? Или, может быть, это наваждение, насланное какой-нибудь ведьмой?

Витгерн обменялся с проводником парой коротких резких фраз, и весь отряд направился в густые заросли вязов по узкой, извилистой тропе, по сторонам которой лежали круглые гладкие валуны.

Внезапно Ауриана почувствовала сильное беспокойство, как будто этот лес жил своей тайной жизнью. Это было именно то место, где при свете дня могли появляться гномы, где деревья смотрели на тебя живыми человеческими глазами, где птицы были вовсе не птицами, а душами предков, прилетевшими, чтобы посмотреть на тебя — с одобрением или осуждением в зависимости от твоих поступков. Казалось, из чащи леса тысячи глаз пристально разглядывают путника тайком, но как только он, почувствовав чужой взгляд, резко оборачивается, глаза вмиг исчезают, сливаясь с листвой. А крючковатые, причудливых форм, черные ветви и сучья вязов, наверняка оживали ночью и нападали на путников, как ядовитые змеи. Ауриана слышала, как один из воинов пробормотал у нее за спиной:

— Проводник не может заблудиться. Это какая-то колдунья по наущению Видо околдовала его. И вообще, от всего этого места так и веет колдовскими чарами!

Поведение лошадей только подтверждало эти слова. Мерин Аурианы туго натягивал поводья, клоня голову к земле, нервно фыркал, шкура его покрылась испариной. Неожиданно налетел резкий порыв ветра, и ветки забились в сумасшедшем танце, наполнив весь лес громким шелестом и скрипом. У Аурианы было такое ощущение, как будто природа пришла в ярость от вторжения в ее святая святых непрошеных гостей. На повороте, который делала тропа, девушка заметила полускрытый деревьями, поросший лишайником, высокий — в рост человека — камень с вырезанными на нем и окрашенными кровью рунами.

И когда отряд проезжал мимо этого камня, листва над головами всадников неожиданно превратилась в мириады бронзовых колокольцев, издававших мелодичный перезвон при каждом порыве ветра. Этот призрачный перезвон наполнил душу Аурианы неизъяснимой грустью. Девушка как будто погрузилась в полузабытье.

«Я помню это место… Но что за странная мысль! Я же никогда не бывала здесь прежде. И все же… все же этот лес мне знаком, — знаком, точно крик совы, точно ночной ветер, доносящий запах можжевельного костра…»

Из глубины леса послышался жалобный крик, похожий в равной степени и на крик дикой кошки, и на крик боли, вырвавшийся из груди человеческого существа. Всадники миновали развилку и увидели в нескольких шагах впереди себя распахнутые створки дубовых ворот, как будто приглашавшие их войти. За воротами возвышался большой столб из вяза, на вершине которого было укреплено украшенное пышной резьбой, изображавшей магические знаки, колесо с тринадцатью спицами, — по количеству лунных циклов в году.