Чтение онлайн

— Не буду, — сказала Ауриана, но это была слабая попытка превратить неизбежное, последняя судорога умирающего животного.

— Пока ты колеблешься и медлишь, люди Видо во весь опор скачут сюда, приближаются с каждым мгновением. Делай то, что я тебе говорю!

Ауриана вытащила костяную заколку из волос, и каштановая волна упала ей на плечи. Затем она развязала ремешки на замшевых туфлях и сбросила обувь с ног. Прикоснувшись босыми подошвами к земле, она ощутила ее мягкую плоть, как будто она стояла на шкуре огромного теплокровного животного.

— Никогда не забывай, что в волосах таится страшная сила. Они являются одновременно твоим щитом и той пуповиной, которая связывает тебя с землей. А теперь посмотри, что там случилось с ногой моей кобылы? Она прихрамывает, — и Рамис протянула Ауриане бронзовый заостренный прут.

Ауриана медленно покачала головой.

— Если ты хочешь убить меня, воспользуйся заклинаниями и останови мое сердце! Все, что угодно, но только не эта кобыла. Я не могу допустить, чтобы моя мать видела мои изуродованные останки.

Рамис улыбнулась.

— Не думай, что тебе так повезет, и ты умрешь. Ведь даже самая спокойная жизнь намного труднее, чем смерть; а уж твоя будет далека от покоя и безмятежности.

Затем пророчица возвысила голос, и он зазвучал громко, словно рев штормового ветра.

— В тебе живет дух столь же древний, как и мой! Я приказываю ему проявить себя!

Ауриана почувствовала, что ее разум мечется, словно затравленный зверь.

«Надо стремительно броситься в лес. Схватить копье. Убить лошадь. Убить ее… Нет, это ни к чему не приведет. Она все равно не пропустит нас, если я не подчинюсь. Надо повиноваться ей. Иди же, Ауриана, — приказала она самой себе. — Доверься ей, не может же она быть настолько жестокой и коварной, чтобы преподнести Ателинде твое растоптанное копытами тело».

Она медленно двинулась к кобылице. Голова животного резко дернулась вверх, оно посторонилось, нервно прядая ушами.

Но тут на Ауриану снизошел странный покой, уверенность в том, что все прошлое, любое свершившееся событие — уже прошло, и поэтому милосердно по своей сути. Страх, словно вода из опрокинутого сосуда, вытек из нее, оставив после себя гулкую пустоту, в которой с новой силой зазвучали все ее чувства. Это был праздник свежих радостных ощущений, о которых она прежде не имела никакого понятия. Она плыла в открытом океане, населенном душами живых и мертвых существ, ощущая близость тех, кого она хоть когда-то в жизни встречала. Ауриана обновленным взором огляделась вокруг: червь, живущий в земле, казался ей теперь столь же прекрасным, как лилия, а сорняк, растущий на обочине, таким же нужным и полезным, как росток пшеницы. Это ощущение длилось всего лишь одно мгновение. Ауриана подняла руку и погладила шелковистую шею кобылицы, почувствовав, как напряженные мышцы животного расслабились от ее прикосновения. Это было ощущение всепоглощающей любви. «Эта кобыла — не враг мне», — отчетливо звучало в душе Аурианы, и она осознала, что слово «враг» вообще потеряло всякое значение, так что она никак не могла нащупать его смысл и оставила тщетные попытки.

Ауриана быстро взяла бронзовый прут из рук Рамис, подняла огромное копыто и выковырила застрявший в нем камешек. Кобыла ткнулась теплой мордой ей в шею, а потом Ауриана почувствовала ее осторожные губы у себя на волосах.

Неожиданно чары рассеялись, но тоска по только что пережитому состоянию навсегда осталась в душе Аурианы, похожая на жгучее томление страсти, страсти более сильной, чем земная.

Страх снова сковал ее. Ауриана в сильной тревоге, как бы не веря своим глазам, уставилась на камень. Она услышала за своей спиной тихие восторженные голоса воинов:

— Ганна! Ганна!

Ауриана поняла, что с этих пор именно так соплеменники будут величать ее. «Ганна» — женщина, наделенная магической силой.

— Оставь меня, — девушка смело взглянула на Жрицу, — я не одна из твоих послушниц! Это все твои хитроумные уловки. Ты просто дала лошади какое-то снадобье, чтобы она не напала на меня!

— Тогда почему твои глаза горят таким огнем? Эй, кто-нибудь из вас! — обратилась Рамис к воинам. — Подойдите и погладьте лошадь. Я ведь дала ей успокоительное снадобье!

Но никто даже не пошевелился.

— Скажи-ка мне, Ауриана, как ты узнала, в каком именно копыте застрял камень?

Ауриане стало не по себе. Действительно, Рамис ничего не говорила про копыто.

— Я… я не знаю, — отозвалась она в полном замешательстве. Но тут же справилась с растерянностью. — И знать не хочу! Я лишу себя жизни, если ты вздумаешь забрать меня с собой!

— Пора тебе знать, Ауриана: ко мне приходят только по доброй воле или же я вообще отказываюсь от человека. Мне не нужны пленники. Единственное, чего я хочу, — это, словно раб-прислужник, дотронуться огнем зажженного факела до факела холодного — и осветить всю комнату. Я пришла пролить свет над тем, чего ты не хочешь знать.

— Я выслушала тебя и теперь могу твердо сказать: твои слова ничего не значат для меня. Так ты говоришь, у меня есть выбор? Тогда я выбираю свободу! А теперь могу я ехать дальше своей дорогой?

— «Свобода» — неподходящее слово для твоих поступков. Да, ты — свободна. Свободна снова надеть на себя свои цепи. Но если ты сейчас умрешь для мира, я открою тебе истинную жизнь. Ты подошла к одному из поворотных моментов в своей жизни, когда перед тобой открываются несколько путей, и ты можешь выбрать один из них, провидение заставило меня явиться и позвать тебя, хотя я заранее предполагала, что ты не захочешь выбрать путь истины.

Тут взор Рамис заволокло туманом, как будто она взглянула на Ауриану откуда-то издалека, сквозь призму времени; голос пророчицы звучал теперь, словно тихая скорбная мелодия:

— О, да… я вижу тебя сейчас в ожерелье из костей… в плаще из человеческой кожи… у ног твоих распростерты мертвые тела. На твоем поясе висит окровавленный меч — чем больше он пьет, тем большей крови жаждет. Ты пытаешься остановить катастрофу, но ты не знаешь… что они часто плодоносны, потому что приводят в движение миры. Ты бежишь от горя, сама порождая его в своем движении, так что горе и скорбь тянутся по твоим кровавым следам… Война не принесет твоей душе покоя, война не спасет твою мать. Послушай же меня, маленькое слепое создание, — каждый раз, когда ты наносишь удар по врагу, ты наносишь удар по себе самой.

Голос Рамис вновь звучал в полную мощь.

— Убирайся же прочь, Жрица Смерти, иди и играй в свои кровавые игры! Я не хочу больше видеть тебя, хотя мне жаль тебя! Ты уже вступила в зеркальный лабиринт и будешь плутать в нем долгие годы.

Рамис поворотила коня. Ауриана неожиданно почувствовала отчаянную тоску в сердце, причину которой не могла объяснить.

— Почему ты не хочешь помочь Бальдемару? — крикнула девушка, не сознавая того, что не хочет, чтобы Рамис уезжала, и стремится задержать ее хотя бы еще на мгновение.

Рамис придержала лошадь и, полуобернувшись к Ауриане, ответила: — Пустой вопрос человека, который не знает, что такое истинная помощь!

— Почему ты позволила Херте так долго мучить меня?

— Но ведь ты страдала не от того, что она действительно мучила тебя, а от того, что ты верила в это. Оглянись вокруг: какой бы позор, какая бы вина ни лежали на дороге, ты немедленно с жадностью набрасываешься на них и кричишь: «Это мое!»

— Но как ты позволяешь Видо вершить свои злодеяния?