Чтение онлайн

Это ужасало, а что сейчас на флоте в наказание, интересно?

Вернулась в училище и опять продолжала зубрить, не умирала надежда поступить в институт. Накануне первого мая мастер группы всем строго-настрого приказала идти на парад. Парады проводились каждый год – показать мощь Советского Союза. Прославить дружбу народов и общий труд. В долгие зимние вечера вспоминалась плохая погода, мерзкая и нудная длинная дорога, по которой шли тысячи людей с флагами. С четырех утра топтание на месте. Холодный ветер. Бесконечные: «Ур-р-р-а-а!»

«Парад – это отвратительное занятие» – так думала она всегда. Конечно потом, когда парад можно было посмотреть дома и по телевизору, это уже вызывало ностальгию, но не теперь, когда надо было мерзнуть и ждать, и идти несколько километров пешком с портретом Брежнева.

Окончив училище, перешли в рабочую общагу на улицу Свеаборгскую, 23, мест не было, и они сломали дверь в комнату Вали Николайчик под присмотром и с разрешения коменданта:

– Ишь чего выдумала, одна жить! Видите ли десять лет здесь одна живет, не хочет подселения. Не положено.

Николайчик была в отпуске, в Белоруссии, дома. Заселились в комнату с Надей Шараповой, и Валя потом долго бранилась. Выживала их и всячески не давала спокойной жизни.

Комната с высокими, лепными потолками, очень узкая, с высоким арочным окном. Койки с железными сетками. Обоев не было. Комната до половины побелена известью, до половины панель, окрашенная масляной краской синего цвета. Одну маленькую полку для книг Мариша прибила над кроватью. Шкаф и стол был занят вещами Валентины. Ее кровать заправлена по старинному методу: кисейное покрывало и гора подушек, накрытых тоже тюлем. Все накрахмаленное и кипенно-белое. Пол паркетный. Впоследствии Валя заставляла его натирать до блеска каждую субботу мастикой.

Мариша впервые видела такое жилье, оно показалось царским. Душ в подвале общаги, общая комната с газовыми плитами. Газ был дорогим удовольствием в поселках, не у всех, здесь это казалось роскошью поначалу. Поэтому мелкие неприятности не особо трогали молодые души.

Стойкость годами вырабатывается в таких мелких передрягах и заботах. Ты постепенно становишься неумирающим снегом. Сердце закаляется.

В Ленинграде парней практически нет. Девчонки рвались в большие города, мальчишки не очень.

Поступить в институт не удалось. Немыслимый конкурс. Приоритеты иностранным гражданам, военным, вернувшимся из Афганистана, детям из многодетных семей, отличникам.

Ответила на вопрос по физике, а ее начали просто гонять по всем разделам.

– Закон Ома, – громко крикнул препод в уши.

Марина растерялась.

– Сейчас выведу формулу.

– Вы должны Закон Ома знать даже в спящем виде! Всё, идите, идите учите, приходите на следующий год, тройка.

А литературу завалила, не понадеявшись на свои знания, просто заглянув в шпаргалку. Ей снизили балл. Три. Позор. Пушкин – солнце нашей поэзии! Тема самая любимая. Без шпаргалки помнила свое сочинение, выставленное на обозрение всей школы как лучшее! Шпаргалка была совсем лишней. Три плюс три, в результате институт не светит.

Да и строительный институт – это инженеры, это мальчики. Прорабы и мастера. Куда шла?

Питер малахольный и суетный

В рабочей общаге складывалось всё неплохо. Девчонки твердо решили податься на БАМ. Питер казался уже пройденным вдоль и поперек. Зарплата маленькой. Работая на ВПШ – а около Смольного, реставрируя и ремонтируя Высшую Партийную школу, оставались на авралы – вечерние работы. Вот тут однажды и пришли к ним журналисты, сопровождая Романова Григория Васильевича – первого секретаря Ленинградского обкома.

Они зашли внезапно в комнату, и Марина увидела нацеленные на нее фотокамеры и микрофон, который приблизился к носу. Романов сам задавал вопросы, в черном костюме и очень серьезный, все стояли почтительно в отдалении.

– Как работается?

– Хорошо.

– Платят нормально?

– Нормально, – серьезно сказала Марина.

Да ее и под пытками не заставили бы признаться в обратном. Мамино воспитание: «У нас всё хорошо. Будет еще лучше», – вертелось в голове. Задали еще пару вопросов журналисты, свернули всё и ушли.

– Кто это был? – спросила Марина.

Ключница тетя Валя, толстая и добродушная, всегда любившая Марину ужаснулась незнанию:

– Романов Григорий Васильевич – первый секретарь Ленинградского обкома партии.

– Ну, Марина, даешь. Платят хорошо! Что ж не сказала, что мало? – закричали девчата наперебой.

– А вы что молчали? В рот воды набрали и молчат. А мне и так хорошо. Да и кто вам прибавит?

Она опять макнула валик на длинной палке в водную краску и зеленым цветом стала красить стену.

– Про Романова говорят, – сказала Лелька, – он свадьбу дочери в Эрмитаже делал!

– Да врут! – ответила удивленная Марина.

 Ночью снился ей Эрмитаж, дамы в длинных воздушных платьях, танцующие среди антуража музея. Марину звали Мария и приглашали на вальс кавалеры, а Петька Смирнов, сейчас курсант Омского танкового училища из совхоза «Пермский», стоял в стороне и сверлил ее своими черными глазами.

Проснулась от громкого гимна, пора на работу за кисти и краски – художница! В общем, скоро им выдали командировочные. Оставалось несколько дней до отъезда на БАМ, и она взялась читать Мишин дневник.

После обеда нас повезли в Русский музей. Раньше я никогда не видел настоящих полотен художников, только репродукции. Сцены античной жизни. Обнаженные боги. Брюллов. Полуобнаженные вакханки. Айвазовский. Его картины изумительны, сколько в них света. Вода колется! Я, подсвеченный изнутри, попал на выставку Рериха и Куинджи… В его полотнах – природа. Стоял, смотрел и вспоминал дом. Столько нахлынуло.

Поспорил с одной девчонкой. Речь шла о картине Куинджи «Ночь над Днепром». Я прошелся томно о горизонте и светотенях и неожиданно нарвался на комплимент. После Рериха долго искал ее по всем залам, но не нашел! Меня поразили ее слова: «Вот приедешь сюда, посмотришь, постоишь и хочется самой за кисти взяться и что-нибудь нарисовать!»

Я спросил тогда:

– Вы что, художница?

Она ответила:

– Нет. Я ни разу не бралась за кисти и карандаши.

Я тогда подумал: «А что, если самому?», но тут же убил эту мысль в зародыше.

Товарищи купили билет на концерт ансамбля «Но.То.Цо». Лишний билет вручили мне. После Русского музея хотелось петь. Купил мороженое. Побрел на остановку трамвая, который довез меня до дворца «Юбилейный». Рядом была мусульманская мечеть. Я подошел, поднялся к решетке и стал вглядываться сквозь вечерний сумрак в великолепную мозаику и кованые (литые) двери, не забывая слизывать таявшее мороженое. С каждым глотком нервная дрожь пронзала меня. Вся мечеть была довольно красива с синими куполами и минаретами.