Чтение онлайн

Случайно оглянулся. В поле зрения попала проходящая женская фигурка. Это была закутанная в платок и держащая сверток в руках девушка. Лица не разглядел, но тем не менее, бодро спросил:

– Девушка, вы случайно не знаете историю этой мечети?

Она повернулась и тихо сказала:

– Историю не знаю, а есть мороженое здесь нельзя!

Сказав эти слова, странно прозвучавшие для меня, она повернулась и продолжила свой путь.

– Но почему? – закричал я, – объясните!

Но она скрылась за углом. Пожав плечами, я попрыгал на месте, сделал ряд движений, согревающих кровь, и принялся снова за мороженое и за прерванный осмотр. Так прошло несколько минут, нужного трамвая всё не было. Тут я опять увидел эту девушку. Она стояла за спиной и, как только я случайно повернулся, сказала… Что она сказала, я не напишу, это была длинная нотация. Виноватым я себя не чувствовал. Прошелся в ответ по поводу ее вероятного настроения, сомнений верующего и ее собственных грехопадений.

«С виду – татарка», – подумал я, и впоследствии узнал, что не ошибся. Симпатичное строгое лицо, черные глаза и волосы, немного курносый нос (она потом сказала, что в этом виноваты мы, русские). Рост – чуть выше среднего,

Потом мы шли вместе пешком. Она взялась проводить меня до «Юбилейного» и довольно серьезно слушала меня, смотря снизу вверх. Я начал трепаться. Я довольно точно угадал, где она учится. Плавно перешли на ее житье-бытье, потом нам попался буфет – выпили кофе и закусили ватрушками из ее свертка. Пошли в кинотеатр «Титан», купили билеты на дрянной фильм «Северная рапсодия».

Потом медленно шли по Невскому проспекту мимо Адмиралтейства (там были танцы, но в основном для курсантов морского училища), побрели по мосту на Васильевский остров до ее общежития. Разговаривали о передаче КВН. Я делился своими запомнившимися веселыми сценками оттуда, она – своими. Оказалось, что учится она в Академии имени Жданова на факультете восточных языков. У общежития она поблагодарила меня за приятный вечер, подарила значок олень серебряное копытце.

Видно было, что она хотела бы продолжить знакомство, обменявшись адресами, но внутренний мой голос погрустил, что это ни к чему. У ее подъезда стояли африканцы. Я молча ушел в туман.

9 ноября

Последний день в Ленинграде. Встал с хмурым настроением. Уезжать не хотелось. Вся наша группа выглядела так же. В столовой немного развеселись. В музее Этнографии была выставка Казаряна «Мир в иллюминаторе». Интересно, но быстро надоедает. Работы были типа: Чарли Чаплин в игольном ушке, зоопарк в конском волосе, и прочее…

Вышел на Садовую, прошелся по Гостиному двору. Шел и думал об увиденном, в глазах стояла картина «Богородица». Звездная ночь, снег, и она держит младенца на руках. Лицо ее. Да! Тут и мать, и женщина любящая, и что-то от мечты, одновременно и упрек, и несгибаемость. Это надо увидеть, описать нельзя. Я шел по Гостиному двору. Возникали кучки людей, спорили, покупали что-то и исчезали. Купил и я несколько пластинок и думал, думал о своих впечатлениях.

Между прочим, в Эрмитаже я ничего не ощущал – ходил, смотрел, болела голова от этого великолепия. Чуждо мне всё это, не доходило это разнообразие.

А вот Исаакиевский собор поразил своим золотом. А витражи… В годы войны четвертая часть из них была выбита взрывной волной. Мастерская реставрации восполнила пробелы. Здесь работали лучшие мастера! Вспоминаю, как я полез наверх, под купол Исаакия. Холод, ветер, о котором предупреждала гид, встретили меня наверху. Поднимаясь по винтовой лестнице, стукнулся я головой о косяк. Голоса – внизу. Круговая галерея – наверху. Видуха Питера! Ангелы по бокам огромные, зеленые (медный окисел), вверх торчит головной купол. Из динамика льется речь об истории Исаакия, всё это задержало меня.

Надо было ехать на вокзал. Я вышел из Гостиного двора, встретил пацанов, еще раз побродили по городу и поехали в гостиницу, и на вокзал. Сфотографировались в пятиминутке, но я выбросил в урну эти фотки. Поезд стоял на путях, мы немного опаздывали, но успели забежать в последний вагон. Купе были теплые. Сели рядышком с пацанами и девчонкой и играли в карты. Я заболел, чувствовал температуру. С этой девчонкой я дальше играл в очко, целовался и тому подобное. Обещала писать.

В Москве – снег, грязь, слякоть. Некоторые поехали бродить по Москве. Распрощавшись с пацанами, я уехал в Ейск, вырвав последний билет за 2 рубля 50 копеек из кассы и у возмущенной очереди. Из Ейска уехал на автобусе в Горячий Ключ к Даскаловым. Посчитал финансы, купил по шоколадке Сережке и Ирке.

В Горячем Ключе дождя не было, была гроза. Купил билет обратно в Краснодар на завтра. Пошел по темноте к Даскаловым. Шел и перед моим взором уставшего путника возникала Мария Александровна, потом ее кухня и разнообразная снедь. Опасался – вдруг ее дома не будет… Кто меня напоит чаем и снабдит новостями? Может, винцо иль самогонка у края стола стоят. Люблю хорошее домашнее винцо, есть слабость. Баньку предвкушаю.

Прихожу – всё осуществляется. Сережа принес проигрыватель, слушаем пластинки, тётя Маруся смотрит телевизор. Сплю до просыпа.

***

Марина вновь и вновь перечитывала интересные места, дневник был наполнен мыслями близкого человека, выросшего вместе с ней и носившего ее на руках.

Миша учил ее первым женским хитростям:

– Марин, когда фотографируешься, распускай губы, не поджимай лицо, поворачивай в три четверти вправо или влево, слегка приподнимая.

Миша был отличным фотографом.

Как-то он увидел, что у нее нет дамской сумочки, ахнул:

– Что такое? У тебя должна быть сумка! В сумке – косметичка, зеркало, расческа, помада, и прочие женские предметы. Это обязательно!

Она была еще школьницей и о сумке не думала. Куда с сумкой по совхозу ходить?

Он приезжал в «Пермский» совхоз всегда с подарками. Дети выстраивались в очередь, и он раздавал первые невиданные раньше жвачки в пластинках – абрикосовые, апельсиновые, малиновые. Привозил в маленьких бутылках «Пепси-Колу», шипучую, вкусную и говорил, что секрет этого напитка не разглашается иностранными фирмами.

Вся новая музыка еще на виниловых дисках была доставлена в дом не единожды. Однажды Марина поставила утюг на журнал «Кругозор» А там песня на синей круглой гнущейся тонкой пластинке «Как прекрасен этот мир»! Как она плакала! Пластинка была безнадежно испорчена. Миша не забывал такие вещи, в следующий раз он привез эту пластинку.

Марина скучала и думала о своем брате всегда с теплом и душной сердцу памятью.

Как он смеялся над ее дневником! Ведь он же и научил ее вести дневник. В домашнем дневнике было написано: «Подъем 8:30. Школа 9:00 – 13:30. Обед. Чарльз Диккенс –15 минут. Прогулка с Мариной один час. Волейбол – один час. 9:00 –12:00 уроки».

Вот над этим Чарльзом Диккенсом с его пятнадцати минутами он ржал, как конь, молодецким смехом. Писал на полях ее стихотворной тетради сатирические стихи, тем самым указывая на ее оплошности. А самым смешным ему казалось, что у его тринадцатилетней сестры настольной книгой являются анекдоты Декамерона. Марина обижалась, плакала, ругалась, но проходило время, и жесткие уроки Мишиного воспитания давали плоды, а это дорогого стоило.

Часть 2

Бабочка в камне, жук или рыбка,

Запечатлелись столетья назад.

Мы же стихами, колышемся зыбко,

В вечности эхом стократ.

Бабочка в камне, мгновенья покоя.

Трепета крыльев не уловить.

Бархат ее ты не тронешь рукою,

С камня живое уже не слетит.

Ирина Уральская

Перелёт и глупые мысли