Чтение онлайн

В курилку входить было страшно, так как она скрывала в своём сердце всё, что не видели глаза снаружи, но курить в армии, как и повсеместно, положено только в ней!

И всё же, немного смоля, я начал новую эру курения перед ней. Нет, и до меня курили на этих двух скамейках – просто из нашего призыва первым начал это делать я.

Ещё одним местом для курения в части оставался поларис, который был посещаем чаще Слонами и, по собственной необходимости, Фазанами. Но там обычно встречались и плакались друг другу пораженцы, к которым я себя не относил и потому старался там не задерживаться.

В тот день в послеобеденное марево почти все молодые ротационного замещения, прибывшего из Гайжюная, оказались именно здесь. Кроме нас, связистов, из учебки в часть приписали тройку танкистов, несколько водил, восемь обычных курков и фельдшера.

Самым колоритным был именно фельдшер – длинный, как дядя Стёпа, неуклюжий, похожий на больного рахитом дога. Он совершенно не знал, как и к кому присоседиться – его рост в неполные два метра, длинные палки рук и ног вызывали откровенный смех, что, не стесняясь, и демонстрировали все старослужащие батальона.

– Будешь курить? – Я пошарил за пазухой и, выудив из пачки плесневелую сигаретку, протянул ему.

– Да. – Он, не утруждая себя поклоном, протянул длинную, похожую на граблю, руку и принял этот первый знак солдатской дружбы.

Меня он совершенно не страшил и не смешил, точно таким же огромным и слабо поворотливым был и мой школьный друг Лёха Титов, так что комплексы больших людей я знал и даже умел их использовать. Главное в них – это вера в то, что ты его не предашь, а всё остальное неважно. Саша Кононенко был «пинцетом» – это повсеместная кликуха у фельдшеров ВДВ, а приписали его к хозвзводу. Небольшая часть Ферганцев опасливой стайкой жалась к дверям модуля, те же, кто прилетел из Литвы, были наиболее раскрепощены, но не все друг с другом знакомы. Основным контингентом всё же была Фергана, так как именно этот учебный центр и формировал расстрельное тело нашей дивизии, наполняя её по мере надобности, с учётом текущих потерь.

«С кем тут дружить?» – думал я и, наверное, Пинцет Саша, сидя молча и рассматривая тех, с кем нам придётся коротать последующие полтора года.

От своих я уже вчера отошёл, а кого здесь собрать под себя? Единственным принимаемым мной был Свороб.

– Знаешь, я ведь сюда не стремился, – соткровенничал я и занял собеседника разговором…

Саша оказался с Украины, а вот был ли хохлом – не помню. Дружеская беседа съела время до последующего построения части.

Второй развод батальона, который проводился в шестнадцать часов местного времени, собрал замятые лица почти всех офицеров, прапорщиков и солдат со сроком службы более года. Такое рвение на поспать озадачивало, если не сказать удивляло.

Но в дальнейшем всё оказалось прозаичнее. При переходе на летнюю форму одежды в распорядок дня вставлялся двухчасовой послеобеденный сон, который на момент дневной жары останавливал все бессмысленные перемещения по дивизии, а возврат на зимний распорядок отменял этот достаток, но совершенно не вычёркивал привычки всего личного состава на пере поспать. Вот и растворялся весь батальон в пределах собственной части, не скрипя кроватями, но наминая лица! Одним словом, все были сонными мухами, которых охраняло бесхозное стадо Слонов.

Второй развод сути дела не менял, он просто собирал всех в единый строй, чтобы после недолгого стояния все разбрелись выполнять поставленную с утра задачу, а по сути – снова коротать время, но уже до ужина.

Ужин был в темноте. Небо покрыли моросящие на землю тучи, но сезон дождей ещё не начался. Солнце, пригревавшее бока днём, с заходом забирало всё тепло с собой. Холод и сырость накатывались так быстро, что пробирало до дрожи. Конечно, привычка нужна ко всему и даже к холоду, поэтому первое время мы откровенно зябли.

– Ну, Башловка-шалашовка, – выкрикнул Вдова в сторону нашего стола, – где та пачка сигарет, что ты мне обещал?!

– Вдова?! Дак ты же не куришь? – Крик с ряда столов соседней роты начал веселье.

– Ну и хули, что не курю! – Самодовольный Вдова с прищуром цыгана зацокал языком, подначивая коллектив. – Хули с того! Я же рожал! Или ты не рожал?! Вот и посмотрим, насколько достойная смена пришла дембелям! Давай иди к нам, не стесняйся!

Сидевший напротив меня мальчик со смуглым лицом весь сжался и задрожал, лицо рядом сидящего приняло его панику и скривило такую гримасу, что впору было закричать: «Прекратите!». Но ведь ещё ничего и не началось!!!

– Давай, Слоняра, поторапливайся! – Развязные возгласы из-за последнего стола заставили его приподняться и начать движение в сторону прохода.

Согнутый в знак вопроса, с дрожащими перед плачем губами мальчик «полз», цепляясь за коленки своих сослуживцев, а они не пускали, так как сами оцепенели от страха.

– Ну, чё не торопимся? Алекс, а ну подтолкни! – приказал Кучер, выразив нетерпение, одному из сидящих к нам спиной за соседним столом.

Тот быстро обернулся и, ухватив Башловку за правое плечо, вытолкнул его в проход, при этом троим, сидевшим слева от пораженца, пришлось откинуться назад. Реакция соседнего стола была молниеносной – они резко повернулись и каждый ударил свалившегося на него в спину. Те в свою очередь повалились грудью на котелки – благо в них была каша, а не обеденный заплывший жиром суп.

Всё это действие сопровождалось нарастающим смехом.

А потом Башловку избили. Он, как мог, защищался, подставляя под удары руки, а его мутузили по очереди, с придирками, но не по лицу. Потом отпустили, и он плакал, орошая кашу в котелке собственными слезами – плакал и ел, а иногда подтирал сопли и продолжал есть.

Мы же, вчерашне прибывшие, сидели, смотрели исподлобья и не принимали всё это! Потом позвали Пахалкина, и всё повторилось с точностью до мелочей, а затем на сцену стали выволакивать солдатиков из соседней роты, и наши Деды, перейдя с авансцены в партер, принялись подтрунивать и ржать, пока Деды второй роты упражнялись в силе – семеро на одного. И никто не останавливал этот беспредел. Не было рядом ни офицеров, ни прапорщиков, ни защитников, ни друганов, ни даже просто трезво смотревшего на вещи Человека! Были две стайки зажатых в палатке Слонов и куча Подонков, поменявшихся друг с другом местами.

– Так, хватит ржать! – подал с улицы голос прапорщик Булин.

Он с вечера принял дежурство по столовой, но ему претило заходить в палатку не своего взвода.

– Всё, закончить приём пищи! – произнёс Шиханов и встал.

Он не стал дожидаться, пока на столах закончится уборка, а пошёл по проходу в сторону выхода.

– А чё, блядь, не едим? – Он обратил внимание на наши нетронутые подкотельники, в которых виднелась наваленная горкой каша. – Так, быстро рты открыли и сметали весь хлеб, и чаем запили!

Я хлебнул чая, но хлеб трогать не стал.

– Чё, – Кучеренко подвалил к столу и посмотрел на меня – брезгуем?! Литовских щей не хватает?! Жрите, что дают, другого не будет! Зима наступит – это тортом покажется!

И всё равно я не стал. Как вообще после всего этого можно есть?!

– Так, остатки пищи вывалить в котлы обратно и строиться, – скомандовал Кучер, – это касается молодых Слонят, слышишь, Куделин?!

Раздался дружный смех выходивших из-за столов Дедов и скрежет ложек по подкотельникам, чтобы избавиться от остатков несъеденной пищи.