Чтение онлайн

— Ладно, мы в балку придём. Слышишь — гудит? Там, за бугорком, подождёшь.

Шурку застал в мастерской, у верстака. Из кузнечных заготовок он собирал и подгонял хомуты, которыми латали шипуны на паропроводах. Две скобы, два болта… Работал он с весёлой злостью. Тиски затягивал рывком, намертво, напильник в его руках ходил широко, размашисто.

— Ну, чего тебе? — спросил брата, который остановился у верстака, наблюдая за его работой.

— Дело есть.

— Говори.

— Да будет тебе! Ухватился за напильник, как чёрт за грешную душу, — обиделся младший.

Шурка швырнул напильник на верстак, резко повернулся лицом к брату.

Когда выслушал его, обтёр грязные руки ветошью и молча вышел из мастерской. Оглянувшись, не наблюдает ли кто за ними, полез через кучу шлака за кочегарку.

Незнакомец поджидал их, как и договорились, в балке. Здороваясь с Шуркой, назвал себя:

— Валентин.

Разговаривать под неумолчное гудение вентилятора было очень неудобно. Все трое выбрались из балки и направились в сторону назаровского кладбища — пустынного и не огороженного, оставленного под присмотром нескольких невысоких, обглоданных козами акаций. Ступив под неплотную тень, Валентин опустился на землю, приглашая братьев садиться рядом. Виновато объяснил:

— Устал я, ребята.

— Так что за дело у вас? — с ноткой недовольства спросил Шурка.

— Садись, я долго не задержу. В общем, так… В Назаровке есть три подписчика газеты «Наша правда», один из них, значит, Александр Чапрак.

— А что? Газета разрешённая.

— Ты не объясняй. Я из редакции, вернее — меня послала редакция.

— Это ты вот так из Перербурга пришёл? — Шурка с ухмылкой взглянул на его пыльные сандалии, надетые на босу ногу.

— Бывал и там, — не смутился Валентин. — Но для связи и другие способы есть. Ты за газетой не в Петербург бегаешь!

— Ладно, не обижайся, — примирительно сказал Шурка. — Хорошая газета. Это наша мастерская её выписывает, только на моё имя. А вторую — в тамбовской казарме… Надзиратель за неё страшшает, но у него должность такая.

Серёжка с восхищением смотрел на брата — мужик! В семнадцать лет он был широкоплеч, здоров, держался независимо. Не зря ему слесари кличку дали: Шуруп. Его рыжий лоб скорее можно было расшибить, чем заставить кланяться.

Валентину Шурка, должно быть, понравился. Потому и заговорил с ним откровенно: газеты, мол, читаете, но понимать их не научились. Назаровка — такой большой рудник, а рабочей организации нету.

— Ну, ты не очень… — не согласился с ним Шурка. — Была у нас организация. Была да сплыла. В прошлом годе и устав сочинили — свой. Нас тут всякие агитировали. Я не про себя говорю, есть тут люди постарше. Связались с Юзовским комитетом. Стали они нас подправлять: то одну резолюцию пришлют, чтобы одобрили, то совсем другую. Там между собой договориться не могут: кто за большевиков, кто за эсеров. А потом все и загремели: куда тот комитет подевался? Без последнего «прости». И наших троих забрали. В аккурат тех, которые туда в комитет входили.

Валентин внимательно слушал. Вроде доверяясь ребятам, сказал, что в рабочие организации часто проникают провокаторы, есть они и в Юзовке, и в Макеевке. А разоблачить такого нелегко: он в шахте или на заводе работает, громче других кричит на собрании, а сам давно жандармами куплен.

— Убивать таких! — вырвалось у Шурки.

— Само собой… — как бы между делом согласился Валентин. — Если разоблачим, ясное дело — ликвидируем.

Не знал Валентин, что этим своим «ясное дело — ликвидируем», обронённым как нечто само собой разумеющееся, он купил Шурку, можно сказать, с потрохами. И когда попросил помочь встретиться с надёжными людьми, Шурка согласился, не раздумывая.

Честно говоря, сама эта затея ему лично не очень нравилась. Зачем создавать какую-то организацию, когда есть братва? Это у господ — клубы, партии, всякие комитеты. Надо ли рабочему человеку обезьянничать? Ну, создадут комитет, войдут в него самые заводилы. А потом всю эту рабочую головку в одну ночь и свернут, только позвонки хрустнут. Кому от этого польза?

Нынче на руднике совсем не то, что было год, а тем более — два года назад. Которые газеты выписывают — жмутся друг к дружке. С кем же ещё поговорить? Опять же — если принёс газету на рудник: «Южный край», «Рабочий путь» или ещё какую — её у тебя и другие почитать просят. Так что если какая заварушка на руднике или в Юзовке вообще — только свистни. За общее дело долго собираться не станут. Всякие комитеты пусть в Петербурге собираются и решают, а тут они ни к чему.

Так, примерно, размышлял Щурка, получив задание от Валентина, но выполнять его взялся. Шутка ли — человек из редакции!

Вернувшись в мастерскую, отозвал в сторону Андрея Пикалова. Это был хороший слесарь и надёжный, справедливый мужик. Услыхав о просьбе пришельца, Андрей вскинул брови — задумался.

— Ты с братом… Ещё Гаврилу, соседа, возьмите, — сказал он, глядя поверх Шуркиного лба, — стеречь будете. Вдруг у этого товарища кто-то на хвосте сидит…

Возражать Шурка не стал, хотя ему тоже хотелось послушать, о чём станут секретничать мужики. Перед заходом солнца привёл своих, Серёжке определил место дежурства в балке, а Гавриле — под кочегаркой. После того, как Роман поступил в школу десятников, его тень — Гаврюха — сдружился с братьями. Вместе, случалось, ходили в Макеевку, навещали молодых супругов. И так вышло, что Роман сам определил между ними за старшего Шурку.

…Солнце опустилось в сиреневые подушки, взбитые над горизонтом, и степь облегчённо вздохнула. После дневного напряжения ночь позволяла природе расслабиться. Лунный свет обобщал очертания предметов, смывал всё мелкое и незначительное. Широким кругом обойдя небольшой назаровский погост, Шурка пошёл вдоль не огороженных крайних могилок. Заросшие бурьяном холмики, покосившиеся, а то и вовсе поваленные кресты в чахоточной бледности лунного света не вызывали в нём ни страха, ни душевного смятения. Хотелось размышлять, думать о чём-то самом-самом… Зачем ты есть? Что тебе уготовано? Распорядится ли тобою некая Судьба или ты сам предложишь ей что-то интересное, необычное?

Будто за воротник тащило его под акации, где представитель редакции толковал с шахтёрами. Они собрались ближе к центру кладбища. Там было несколько огороженных могилок и небольшая площадка. На ней, случалось, во время похорон служили панихиду.

Андрей Пикалов стоял, опершись на оградку, остальные сидели на земле, подстелив пиджаки. (Стелили обычно подкладкой к земле, чтобы лицевую сторону не измазать). Слушали приезжего, который в мягком свете луны выглядел куда значительней, чем днём. Он говорил глуховатым голосом, но с таким внутренним напряжением, что оно передавалось другим. Чувствовалось, что уже много раз он толковал об этом, вразумляя своих слушателей.

— Назревают большие события, — убеждённо говорил Валентин, — Европа готовится к войне. Все газеты только и кричат об этом. В Германии вводятся новые налоги. Наш царь нянькается с генералами. Собственной рукой щупает сукно на шаровары для гусар. Об этом пишут верноподданные газеты. Он к войне как к параду готовится, как дурачок к весёлой ярмарке!

— С другой стороны, — продолжал пришелец, — мы видим лихорадочное оживление в промышленности. В прошлом году в Донбассе добыто полтора миллиарда пудов угля. Рекорд! Прибыли капиталистов растут. Одни гребут лопатой от военных займов — вся Россия в долгах как в шелках, другие спешат выдавить из рабочего лишнюю копейку. Но и те, и другие недовольны. Все недовольны. У кого суп жидок, а у кого жемчуг мелок… Мы на пороге великих потрясений. И что предлагают нам в этот момент меньшевики-ликвидаторы? Отказаться от подпольной борьбы, по сути — легализовать партию, отдать её на милость полиции! Это прямое предательство!