Чтение онлайн

— Ты это… Полегче на поворотах, товарищ, — отозвался Лукьян Христич, костыльщик из кузни. — Говори да не заговаривайся. Вот в Киеве в девятьсот пятом-шестом годах революцию делали все. Меньшевиков и эсеров было куда как поболее, чем ваших. И на каторгу пошли товарищи, и головы сложили… А ты — предатели. Это в комитетах ваших, может и есть такие. А то что же получается — если тамбовские с рязанскими дерутся — плохо для нашего общего рабочего дела, а если большевики с меньшевиками или эсерами за чубы хватаются, то, по-твоему, вроде бы и хорошо.

— Ну, что «предатели» — может, я и погорячился. Только большевики создают железную организацию, в которой каждый должен быть готов умереть за рабочее дело. А меньшевики либеральничают, хотят партию на манер английского клуба: когда хочу, тогда и участвую…

Шурка слушал внимательно. «Ты смотри, — думал он с гордостью, — а нашим, назаровским, тоже палец в рот не клади!» Андрей Пикалов заставил парня вспомнить про свои обязанности. Тронул за локоть и шепнул:

— Там орлы твои, поди, уснули. Сбегай проверь.

Но ребята не спали, Сергей первым высмотрел приближение брата, вылез из балки и стоял на косогоре, освещённый луной. Шурка сказал ему, что всё в порядке, собрались, по всему видать, надолго. «Ты тут не усни, похаживай… А я ещё наведаюсь».

Звёздное небо мерцало и искрилось, в тёплом и густом воздухе струились запахи пряной полыни и сладковатого дымка разбросанных по всей степи тлеющих терриконов. Возле парового подъёма стали слышны ритмичные вздохи машины, запахло смазкой и керосином… У самых зданий в звёздную ночь темнота всегда кажется гуще, плотнее. Он направился вдоль кочегарки, когда услышал покашливание и сдержанный голос Гаврюхи, который с кем-то разговаривал. Вот он вышел из тени, громко спросил:

— Спички есть? — И, перейдя на шёпот, предупредил: — Не шуми, она тебя не узнает.

Оказывается, чтобы не скучать, Гаврюха мотнулся на Конторскую пустошь (там, между конторой и оградой конного двора, по вечерам собиралась молодёжь) и привёл свою Глашу. Пояснив это Шурке, достал из кармана спички, прикурил, громко сообщил, что немного спичек оставит себе, и опять перешёл на шёпот:

— Ну, что там — толкуют?

— Толкуют… Должно быть, комитет сделают.

— А… — Гаврюха махнул рукой, — какой комитет без Романа Николаевича!

— У тебя не спросили. Зря Глашку привёл. Заговоришься…

— Ты своё дело знай, — успокоил его Гаврюха, — я её шшупаю молча. — И, хмыкнув, закончил громко: — Благодарствую!

Встреча с представителем газеты затянулась надолго. Шурка ещё подходил к ним, прислушивался… Нельзя сказать, что разговоры, которые вели шахтёры с Валентином, были для парня в диковинку. Однако многое оставалось неясным. Зачем, скажем, у царя отбирать власть, а у хозяина — шахту? Вот землю забрать у помещика — это понятно. Раздели её между мужиками, чтобы на каждой полоске был свой хозяин. А шахту не разделишь. Нельзя отдать одному паровую машину, а другому, скажем, клеть. Хозяин-то должен быть! Пусть только платит по-честному.

Что же касается царя, то он, по мненью Шурки, вообще ничего плохого ему не сделал. Другое дело мастер Брюханец. И подзатыльник за так отвесит, и на любую пакость способный. По чужим ящикам при верстаках лазает, придирками и штрафами замордовал людей. А Шурку, которого по просьбе Штрахова перевели в слесари, особенно. Так и говорит: «Я твои дерзкие, бесстыжие глаза видеть не могу». Тут, можно сказать, первый раз в жизни помогла парню газета.

Андрей Пикалов и другой слесарь — Прохор Четверуня, что приходили на квартиру к Роману, когда их ещё Пров Селиванов собирал, признали братьев своими людьми. Вместе деньги на подписку собирали, изворачивались, чтобы номера вовремя забрать на почте, пока полиция не изъяла. Разумеется, им и поговорить было о чём. Когда мастер Брюханец надавал Шурке подзатыльников: раз, другой — слесари не только сочувствовали парню, но и помогали исправлять промахи в работе, учили. Брюханец, конечно, сволочной человек, но он — мастер, и если поднесёт заколдушку — за дело — ничего не попишешь. Однако, когда он треснул Шурку по лбу штангельциркулем и расёк бровь, Андрей Пикалов не стерпел. Оставив свой верстак, заступил мастеру дорогу и сказал:

— Нехорошо, Остап Саввич, пацана обижать. Ты своих не имеешь…

— Пошёл вон! — закричал Брюханец и хотел выйти.

Но Пикалов ни с места. Только оглянулся, а Четверуня тут же к двери — и на крючок. Оставили работу и другие слесари.

— Говорят, что ты скопец, потому такой злой, — высказался Пикалов, — но на меня не кричи, я пуще тебя психованый.

Мастер отступил и закричал на других:

— А вы чего это работу бросили?

— Ты со мной ещё не поговорил, — наступал на него Андрей. Щёки у него побледнели от волнения, как отмороженные.

— Бунтовать, сволочи! — закричал мастер, всех оштрафую, за неделю упряжек лишу!

Тогда Андрей схватил его за борта пиджака и стиснул их на горле так, что Брюханец захрипел. Почти опрокинув мастера на верстак, Пикалов в ярости бросал ему в самое лицо:

— Хошь или не хошь, а я тебя заставлю, чтобы ты меня услыхал… Будешь тут ещё дёргаться — оглушим!

Испугался мастер. Андрей разжал судорожно сжатые пальцы, отпустил его и сказал:

— В другой раз меру знай… Открой двери, Четверуня.

Взъерошенный Брюханец выскочил из мастерской, а вскоре явился вместе с механиком. Но слесари стояли у верстаков, работали, вроде бы ничего и не случилось.

— Что тут произошло? — спросил механик.

— Ничего, — ответил Пикалов. — Вот только Остап Саввич слесаря Чапрака штангельциркулем влупили.

— Да он меня мало не удавил! Все видели!

— Нехорошо брехать, Остап Саввич, — укоризненно покачал головой Четверуня.

Слесари пожимали плечами, удивлённо таращили глаза. Только старик Лепёшкин, склонясь над верстаком, поскрипывал шабером. Брюханец окликнул его:

— Лепёшкин, ты же видел — душил он меня. Мало спину не переломил об верстак.

Тот повернулся, вытащил из кармана комок ветоши, обтёр не спеша руки.

— Вот пацана ты ни за что оховячил — это я видел. А больше… ничего такого особенного.

Мастер едва не заплакал от досады и бессилия.

— Заговорщики, бунтари! Все бунтари. Они газеты читают! Сволочные газетки выписывают. И других подбивают!

Механик старался пореже общаться с рядовыми рабочими, на то есть мастера, десятники. Ему не нравилось, что Брюханец втравил его в это недостойное разбирательство. И по настроению почувствовал, что тот насолил слесарям под завязку. А назойливость Брюханца вообще выглядела гадко. Не сумел сам справиться — твоя вина.

— Вот что… Газеты и я читаю, — брезгливо морщась, сказал механик. — Это властями не возбраняется. — И, повышая голос: — Вы вправе требовать от людей по работе. Это ваша обязанность. И разбираться должны… — посмотрел на Шурку и неожиданно распорядился: — А парень пусть идёт домой и ставит примочки. Упряжку ему за свой счёт оплатите. Я проверю.

Что ни говори, но за последние год-два изменились люди в Назаровке. Мастер говорил: рассобачились. Это как посмотреть. Рудник разрастался, из северных губерний народ валил ватагами, каждый старался лишь бы зацепиться. И добыча росла. Жульничали артельщики, жульничали мастера и десятники. Елисей Мокров процветал. Рядом с кабаком он построил себе дом, а бывшие две жилые комнаты переделал под номера. Смертельно опасная гонка за каждым вагончиком угля и скотская пьянка шли рядом. Участились аварии.