Чтение онлайн

Когда наступил месяц паломничества, мама сказала, что мы больше не сможем ходить в Запретную мечеть. Нам даже нельзя было высунуться из дома, потому что огромная толпа могла нас задавить. Все, что нам оставалось, – смотреть в окно за тем, как множество людей в белых одеждах проходят по улицам, и слушать бесконечные молитвы.

Однажды вечером, когда мы уже легли спать, в дверь кто-то постучал. Дядя закричал: «Это ваш папа!» – и мы тут же вскочили с кроватей. Махад с разбегу налетел на одного из вошедших мужчин. Мы с Хавейей поначалу стеснялись, но потом тоже повисли на незнакомце.

Я представляла себе отца, который будет меня понимать, зная, что я стараюсь вести себя хорошо. И вот теперь в моей жизни появился такой человек. Мы карабкались на него, суетились рядом, старались хотя бы прикоснуться к нему. Мама хотела отправить нас обратно в кровать, но папа сказал, что мы можем остаться. Я заснула на полу, подложив руки под голову и наблюдая за тем, как папа ест.

Абех был худым, с высокими скулами и круглым лбом, мощной шеей и широкими, чуть сутулыми плечами. Отец щурился – мне казалось, оттого что он много читал и думал о судьбах нашей страны. Его голос был низким, с едва заметными смешливыми нотками. И, в отличие от всех остальных взрослых, он считал, что дети – это чудо.

На следующее утро Абех разбудил нас к молитве. Коврики были уже расстелены: для Махада – рядом с отцом, а для меня, Хавейи и мамы – позади них. Мы стали заворачиваться в длинное белое покрывало, но папа остановил нас: «Вы не должны делать этого, пока не вырастете». А на мамины возражения ответил: «Аша, ты же знаешь, главное – это не правила, а дух».

Потом мы с Хавейей протиснулись между ним и Махадом, чтобы молиться рядом. Отец не прогнал нас, а когда мама заикнулась о том, что это запрещено, он велел ей замолчать.

Это стало повторяться снова и снова: во время каждой молитвы мы старались подобраться поближе к папе. К вечернему намазу Абех понял, что так продолжаться не может, ведь мама права – это запрещено. Мужчины не должны молиться рядом с женщинами, потому что, хотя они полностью покрыты, ткань может задраться и обнажить край одежды или полоску кожи. Это может отвлечь мужчину и привести его к греховным мыслям. Но Абех ничего не объяснил, только сказал:

– Вы уже большие девочки, поэтому должны молиться сзади.

– Но почему? – конечно же спросили мы.

– Так угодно Аллаху.

– Но почему Господу так угодно? Он создал и меня тоже, но больше любит Махада.

Отец все же настоял на том, чтобы мы молились сзади, потому что так было заведено. Но я любила папу и считала, что это нечестно, поэтому, когда он опускался на колени, я начинала ползти к нему, и к концу молитвы мы с Хавейей оказывались рядом с ним и Махадом. К маминому ужасу, так происходило снова и снова. Через неделю это стало раздражать папу, а мама даже обрадовалась, ведь это означало, что она была права: нельзя позволять девочкам перебираться вперед. Отцу с самого начала следовало молиться отдельно, только с Махадом, оставляя нас с мамой в другой комнате. Но Абех не стал этого делать: «Мы будем молиться все вместе, как одна семья. Такова воля Господа».

После возвращения отца правила в нашей семье немного смягчились. Он сказал, что ритуальное омовение нужно совершать лишь перед утренним намазом, а перед другими молитвами – только посещать уборную. Ведь если человек моется, когда он уже чист, он тратит воду зря, а это не угодно Аллаху.

После этого, когда мама спрашивала перед молитвой: «Вы помылись?», мы отвечали: «А мы чистые!»

– Какие же вы чистые, когда грязные! – возмущалась мама.

– Но мам, пыль – это же не грязь.

И так снова и снова, пока маме это не надоедало – тогда она хватала нас, тащила в ванную и купала.

После возвращения отца я расцвела, словно кактус после дождя. Он окружил меня вниманием: подбрасывал в воздух, называл умницей и красавицей. Иногда по вечерам папа собирал нас и рассказывал о величии Господа и о том, почему нужно хорошо себя вести. Он поощрял вопросы и терпеть не мог «тупое заучивание», механическое повторение. Мама ненавидела слово «почему», а папе оно нравилось: в ответ он читал длинные лекции, хотя девять десятых того, о чем он говорил, было выше нашего понимания.

Мама учила нас говорить правду, потому что иначе мы будем наказаны и попадем в ад. Папа учил нас быть честными, потому что правда – это хорошо. Я обожала его вечерние проповеди, и, хотя мы все жадно ловили каждое его слово, с самого начала я стала его любимицей.

Когда мы вели себя плохо, я всегда сознавалась первой.

– Ты же нас не накажешь, если я тебе кое-что скажу? – говорила я отцу. – Ведь если я расскажу правду, а ты меня накажешь, в следующий раз мне придется солгать.

Папа смеялся и отвечал:

– Ладно, выкладывай.

Тогда я признавалась, что мы что-то сломали или приставали к соседям. Он никогда нас не бил, только велел пообещать, что впредь такого не повторится.

Мама же воспитывала нас по-спартански. Ко всем, кроме Махада, она проявляла ровно столько внимания и заботы, сколько было необходимо. Даже ее любовь к Махаду выражалась своеобразно: она просто не била его так сильно, как нас с Хавейей. Мама никогда не была добродушной, мягкой женщиной, а из-за тяжелой жизни ее сердце и вовсе очерствело. Она постоянно беспокоилась. Правила, установленные ею, должны были соблюдаться неукоснительно. Но, прожив несколько недель с Абехом, мы стали говорить ей: «Главное – это не правила, а дух». Мама была вне себя.

В чем бы ни заключалась папина работа, платили ему за нее хорошо. Но хотя в его разрешении на трудовую деятельность было прописано, что он не имеет права заниматься политикой, отец все равно продолжал тайком сотрудничать с ДФСС. Он считал саудовцев отсталыми и недалекими и не верил, что они могут догадаться о том, что он остается одним из лидеров политического движения.

Когда пять месяцев, за которые была внесена плата за жилье, истекли, папа настоял, чтобы мы перебрались в Эр-Рияд, где он работал. Мама не хотела уезжать из Мекки, но мы с Хавейей и Махадом ненавидели эту квартиру. Мне кажется, мама тоже втайне обрадовалась, когда Абех нашел для нас просторный и довольно прохладный дом в Эр-Рияде. Он был разделен на мужскую и женскую половину (хотя мы так не жили), отгороженные коридором и закрытой дверью. Мужчины пользовались главными воротами с внушительной металлической решеткой и лампами по обеим сторонам. Нам было строго запрещено выходить на улицу без сопровождения. Но небольшая дверца вела из женской половины дома во внутренний двор, откуда можно было попасть в соседний двор, прилегавший к женской половине другого дома. Поэтому женщины и дети могли общаться друг с другом, не выходя на улицу.

Нам с Хавейей разрешили бегать через эту дверцу в гости к соседям. Там мы смотрели по телевизору бесконечные сериалы о жизни Пророка Мухаммеда, о том, как он сражался за ислам и приводил заблудших язычников к истинной вере. Его лицо никогда не показывали, потому что он свят и никто не вправе играть его роль. Соседки – пять или шесть девочек в возрасте от десяти до пятнадцати лет – учили нас своим играм. После полудня, когда отца не было дома, а вялые, инертные матери засыпали, они собирались вместе, обвязывали бедра тканью и танцевали – покачивались, вращали телом под музыку, обмениваясь многозначительными взглядами. Для меня, восьмилетней, эти девочки были воплощением страстного и совершенно чуждого эротизма.