Чтение онлайн

В Джуджа Роуд жили в основном коренные кенийцы, которые ели угали – сваренные в воде колобки из кукурузной муки. К угали подавали сукумавики – овощ, похожий на капусту, с большими зелеными листьями, которые мелко нарезали и долго варили. Ужасный запах сукумавики наполнял всю округу с самого утра до поздней ночи.

Мы жили на третьем этаже нового, наспех построенного бетонного дома, а через дорогу от нас было пустое поле. Бабушка купила овцу и научила ее подниматься и спускаться по лестнице. Днем овца паслась в поле, а ночью спала в ванной. Мы относились к ней как к домашнему питомцу и даже не думали ее есть. Присматривая за овцой, бабушка занималась привычным делом и чувствовала себя более-менее сносно.

Папа отправил нас в английскую школу, но вскоре после этого мама холодно сказала ему, что девочкам будет лучше дома, чем в какой-то школе для gaalo, среди неверных, в этой мерзкой стране, куда он их привез. Папа разозлился и закричал, что проклянет ее, если она посмеет забрать нас из школы без его разрешения. Через несколько дней он уехал в Эфиопию.

В первый учебный день именно папа отвел нас в школу. У всех детей была разная форма; я надела серый свитер, белую юбку и серый фартук. И снова в школе все было чужим и непонятным: уроки велись на английском, а во дворе дети болтали на суахили. Мы с Хавейей не знали ни того, ни другого языка, так что первые несколько недель стали для нас долгим кошмаром из одиночества и насмешек. Но я ничего не сказала маме – больше всего я боялась, что она заберет нас из школы, а мне так хотелось быть с другими детьми, подальше от дома.

Когда я немного подучила суахили, меня стали задирать меньше. Но Хавейя все так же страдала от издевательств одноклассников. Когда к ней приставали, она обижалась и замыкалась в себе, а потом приходила домой злая и вся в синяках. Мне было легче привыкнуть к школе: я просто старалась стать как можно незаметней.

Начальная школа Джуджа Роуд была явно устроена по образцу английских колониальных школ. Каждое утро мы собирались во дворе, смотрели, как поднимают флаг, и пели гимн Кении. Дежурные старшеклассники проверяли наши ногти и форму. Задания на уроках были сложными, и если мы чего-то не понимали, нас выводили из класса и заставляли стоять на коленях под палящим солнцем. Никто не объяснял нам потом материал отдельно. Учительница математики, миссис Нзиани, за каждую ошибку била нас большой черной трубкой, которую называла черной мамбой. Я получала по рукам снова и снова, пока они не распухали. Наконец я догадалась стащить пару бабушкиных плетеных веревок и отдать их девочке по имени Анджела – она использовала их как скакалку. За это Анджела разрешила мне списывать домашние задания по математике.

Цифры были для меня загадкой. Я была такой отсталой. Только в Найроби, в десять лет, я узнала о том, как считают время: минуты, часы, годы. В Саудовской Аравии действовал исламский лунный календарь, а в Эфиопии – старинный солнечный. Поэтому один и тот же год в Саудовской Аравии записывался как 1399, в Эфиопии – 1972, а в Кении и в остальном мире – 1980. В Эфиопии даже часы были другими: восход назывался первым часом, а полдень – шестым. (Даже в Кении люди использовали две системы наименования времени – английскую и суахили.) Месяцы, дни везде воспринимались по-разному. Только в начальной школе Джуджа Роуд я начала понимать, что люди имеют в виду, когда называют какую-то дату или час. Бабушка никогда не учила нас считать время. Для нее всю жизнь в полдень тени становились короче, а возраст измерялся сезонами дождей. И ей этого вполне хватало.

Когда я научилась читать по-английски, я открыла для себя школьную библиотеку. Если мы хорошо вели себя, нам разрешали брать книги на дом. Помню сборники сказок братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена. Но самыми соблазнительными были потрепанные книжки в мягкой обложке, которыми обменивались одноклассницы. Мы с Хавейей делились ими друг с другом, прятали за учебниками, а потом зачитывались по ночам повестями о гордой и бесстрашной Нэнси Дрю, Великолепной пятерке… Эти истории о свободе, приключениях, равенстве между мальчиками и девочками, о доверии и дружбе были совсем не похожи на мрачные бабушкины сказки, учившие нас подозрительности и осторожности. Повести были интересными, правдоподобными и западали в душу глубже, чем старинные легенды клана.

Иногда после школы мы с Хавейей успевали забежать на площадь Джуджа Роуд, где стоял индийский магазинчик, в котором продавались мороженое, учебники, шариковые ручки и пан – пряная кокосовая смесь, от которой губы становились красными. Но чаще всего мама запирала нас дома. Они с бабушкой по-прежнему были не в восторге от того, что мы ходим в школу: они отвергали все кенийское и не хотели, чтобы мы чему-то учились у местных жителей. Но мы, как губка, впитывали все, что видели и слышали.

Однажды я рассказала маме о том, что люди высадились на Луну, а мама ответила, что это глупости. «Христиане такие легковерные. Они могли взлететь на самолете на гору и вообразить, что оказались на Луне». А когда я пришла из школы и сообщила, что люди произошли от обезьян, мама сказала: «Все, пора заканчивать с учебой. Может быть, от обезьян произошли кенийцы, но не мусульмане».

И все же мы продолжали ходить в школу. Папа напугал маму проклятием, а она уже однажды сбежала от мужа, и теперь не хотела вновь оказаться под угрозой вечной кары.

Когда отец вернулся из Эфиопии, они с мамой стали постоянно ругаться. Мама пыталась призвать на помощь уважаемых членов клана, чтобы они уговорили Абеха уделять больше внимания жене и детям. Но, конечно, никто не стал оспаривать решения Хирси Магана, касающиеся его семейной жизни. Тогда мама перестала есть и заболела. Она лежала и стонала, что скоро умрет. Абех отвез ее в больницу, где у нее обнаружили анемию и прописали витамины.

Через несколько месяцев отец нашел для нас новый, просторный дом на улице Рэйскурс-роуд в районе Кариокор. Но мама вообще не желала жить в Кении, она хотела, чтобы мы вернулись в Мекку.

Не знаю, по какому поводу была их последняя ссора, – я услышала только последние слова. Папа снова собирался в аэропорт. Мама сказала ему: «Если ты уедешь сейчас – не возвращайся больше».

Он и не возвращался. Очень долго.

Мы переехали в новый дом уже без Абеха. Поначалу он иногда звонил нашему соседу, Джинни Бокору, бизнесмену из субклана Осман Махамуд, присматривавшему за нами. Сосед посылал кого-нибудь к нам, чтобы сказать, что отец перезвонит через час, и тогда мы неслись к нему в дом и ждали в гостиной. Еще Абех присылал нам письма, написанные его любимыми затейливыми османскими знаками, но мы уже не понимали их. Однажды я набралась смелости и написала отцу об этом по-английски. С тех пор письма от папы стали приходить все реже и реже, а потом и вовсе прекратились.

Настали трудные времена. Каждый месяц мама шла в офис Даиба Хаджи и получала там три тысячи шиллингов. Поначалу этого хватало, но потом из-за инфляции деньги обесценились. Каждый месяц к нам приезжал грузовик и привозил муку, рис и масло со складов другого сомалийского бизнесмена, Фараха Гуре. Клан обеспечивал нашу семью, но маме было одиноко.

Она никогда не говорила нам, что папа не вернется, но часто, просыпаясь посреди ночи, я слышала, как она плачет. Однажды ночью я подошла к ней и коснулась ладонью ее щеки. Мама стала кричать на меня за то, что я подкралась к ней, ударила и велела отправляться в кровать. После этого я просто прижималась к двери, слушала и всей душой хотела ей как-то помочь.

С годами мы перестали притворяться друг перед другом, что верим в возвращение отца.

Спустя год после нашего переезда в Найроби Махад получил место в одной из лучших средних школ Кении. Мужской Центр Старехе был замечательным учебным заведением, которое ежегодно выделяло несколько бесплатных мест беспризорникам и детям, чьи родители не могли оплатить учебу. Школа принимала всего две сотни детей в год. Махад попал туда, потому что после года обучения английскому он получил за экзамен одни из самых высоких баллов во всей Кении. Когда мама узнала о его зачислении, она впервые за долгое время просияла от радости. Махад горделиво прохаживался по улице в новой форме, а мы шли рядом, греясь в лучах его славы. Все дети в округе хотели попасть в Старехе, но больше никому не удалось туда поступить.

Директор школы, мистер Гриффин, был воплощением великодушной власти, а его заведение – настоящим раем для ребят, со спортивными кружками и библиотекой. Но Махаду было трудно рано вставать по утрам. Тогда, чтобы приучить его к дисциплине, мистер Гриффин разрешил ему жить при школе, и на некоторое время между нами и братом установился мир. Он приходил домой только по выходным и не слишком задирал нас, что меня вполне устраивало.

Когда мне исполнилось четырнадцать, мама отправила меня в Мусульманскую женскую среднюю школу на Парк-роуд. Тот район был довольно бедным, и чистое белое здание школы с большими воротами выделялось среди других. Во дворе был аккуратный газон, по которому нам запрещалось ходить. В первый учебный день ко мне подошла сомалийская девочка и назвалась Аминой. Из вредности и желания найти союзника на новом месте я сказала, что меня зовут так же. Несколько лет в школе все звали меня Аминой: Амина Хирси Маган.