Чтение онлайн

Тюрьма Дурно, приземистая, словно присевшая на верхушке холма и окруженная с двух сторон неприступными скалами, известна с XVIII века. С тех времен, когда бунтовщиков, мечтающих свергнуть короля, ссылали как можно дальше, чтобы они как следует поразмышляли над своими злодеяниями. В истории тюрьмы было немало ярких происшествий, но, пожалуй, самое поразительное случилось в 1752 году. Оно известно как «Великий побег». Каким-то образом запасшись мотками веревок, свитых из волокон алоэ, мятежники просто соскользнули по ним вниз к маленькой бухточке, где их ждали сообщники. Потом вся эта компания направилась в открытое море к трехмачтовой шхуне под названием «Черная крачка». Что же было потом? Может быть, произошла крупная ссора? Из-за чего? Этого так никогда и не узнали. По всей видимости, преступники перестреляли друг друга, погибнув все до одного. Корабль-призрак дрейфовал по морю и, полный разлагающихся трупов, был выброшен на берег неподалеку от пролива Мартиника… Постепенно к основному зданию тюрьмы Дурно пристроили крылья, поскольку, как и все тюрьмы мира, она постепенно оказалась переполненной. И причина этому проста. Повсюду на свете все больше людей не желает соблюдать закон, презирает и плюет на него.

Именно в эту тюрьму и упекли Ивана. Он оказался в крыле А, где содержались мелкие преступники. В большинстве своем это были простые мужики, поднявшие руку на своих сожительниц. А те находили в себе силы явиться в полицейский участок в синяках или даже в крови и написать заявление. Их выслушивали, вследствие чего домашних мучителей – к их крайнему изумлению – арестовывали. Как так, что, в наши дни уже нельзя поколотить свою бабу?! – возмущались они. Да испокон веков наши предки позволяли себе это развлечение. Неужто мир сошел с ума?.. Иван был глубоко уязвлен тем, что его посадили за мелкое хулиганство. Он предпочел бы очутиться в крыле B или C, или даже в зоне усиленной охраны, где заключенные – он сам подглядел пару раз – ходили по кругу во внутреннем дворе, окруженном стеной с колючей проволокой и кучей охраны по периметру; именно про таких журналисты сочиняют небылицы для газет. Там сидел сам Саранча, бандит, прозванный так из-за его сухощавости и безжалостности, способный зараз лишить жизни с десяток человек. У другого была кличка Мангуст – он был невероятно коварен и жесток. И, в довершение всего, Черная Мамба, который превосходил в зверстве всех остальных.

Иван сошелся там с Мигелем, сыном врача Анжела Пастуа. Мигель был на пять лет старше, поэтому взял парня под свое крыло. Он попал в тюрьму после того, как выколол глаз своей сожительнице, Паулине, заподозрив ее в шашнях с ливанцем, продавцом тканей на улице Нозьер. В юности отец Мигеля был уклонистом – так на Антильских островах называют тех, кто отказывается нести военную службу на родине и вступает в ряды алжирского Фронта национального освобождения. Но позже, после амнистии, он вернулся на родину и стал выдающимся кардиологом. По этой причине Мигель, вечно идущий наперекор своему знаменитому папочке, вступил на преступную дорожку, причем сызмальства.

– Альбер Камю сказал: «Между революцией и своей матерью я выберу мать» [31] . Ты ведь знаешь, кто такой Альбер Камю, верно? – Иван в ответ промолчал, потому что никогда не слышал этого имени. Не подозревая о его невежестве, Мигель продолжал: – Камю высказал больше истин, чем их есть на свете. Отец мне все уши прожужжал про этот Фронт; как он сражался, как познакомился с Францем Фаноном [32] , и так далее, тра-та-та. Все это меня достало. Для меня Алжир – это только Блидa, город, откуда родом моя мать, которую я уже давно не видел. Я жил с ней, пока мне не исполнилось семь, а потом отцу взбрело в голову приехать и забрать меня.

Мигель установил несколько незыблемых правил: ногой не ступать в церковь, никогда не исповедоваться и не причащаться. Потому что Церковь всегда оправдывала рабство. Многие священники, например отец Лабa, сами имели рабов. И напротив, следует интересоваться исламом – пусть эту религию на Западе презирают, но она полна величия и достоинства. И, самое главное, нужно как можно скорее уехать из Гваделупы в одну из таких стран, где против власть имущих ведется борьба не на жизнь, а на смерть.

Эти два года тюрьмы пошли Ивану на пользу – как ни странно это прозвучит. По утрам заключенные изготавливали теннисные мячики и ракетки, собирали детали для проигрывателей пластинок и другой музыкальной техники. А после обеда в тюрьму из окрестных коллежей приезжали учителя-волонтеры по всем предметам. Они учили их французскому и математике, истории и географии. Иван, конечно, уже знал Виктора Гюго, но только сейчас познакомился со стихами Рембо, Верлена, Дамартена и особенно восхищавшего его Поля Элюара.

Иван отдавал себе отчет в том, что не понимает смысла этих строк до конца. Но он чувствовал где-то в глубине, что это далеко не главное. Ведь поэзия создана не для понимания – она должна возвышать дух и воспламенять сердце. Для того, чтобы кровь быстрее бежала по венам. В конце срока Иван получил диплом о среднем образовании с пометкой «отлично». А заключение, выданное комиссией, удивило его безмерно: «Если бы Иван Немеле проявил должное старание, он заслуживал бы самых высоких похвал».

Когда Иван с Иваной встретились после его выхода из тюрьмы, оба испытали неловкость и смущение. За эти два долгих года они виделись лишь раз в неделю, в комнате для свиданий заключенных с толпами родственников, – когда кругом царил шум и хаос и надо было разговаривать через решетку, а порой просто вопить, чтобы перекричать остальных. В их диалог вклинивались обрывки чужих диалогов.

А сейчас, когда брат с сестрой снова находились рядом, оба не смели ни поднять глаз, ни дотронуться до руки другого, не то что обняться. По молчаливому согласию они направились к своему любимому месту, Пуэнт-Паради – бухте, в которой когда-то прятались корсары всех мастей, подкарауливая испанские галеоны, нагруженные вожделенными сокровищами. И именно здесь вследствие предательства знаменитый Жан Вальми попал в засаду, устроенную солдатами королевских войск. Его пленили и доставили во Францию, где в скором времени повесили на площади Грев в Париже.

Положив голову на мягкую округлость сестриного живота, Иван проворковал:

– Я грежу о тебе целыми днями. Представляю, чем ты сейчас занимаешься, о чем думаешь. Из-за того что я стараюсь вообразить твои мысли, они становятся моими, и я становлюсь тобой. Ведь, в конце концов, я и есть ты.

Ивана только собиралась спросить брата, что он собирается делать со своим новеньким дипломом, как он задал ей вопрос, которого она меньше всего ожидала:

– Ты когда-нибудь слышала о Поле Элюаре?

Она пожала плечами.

– Да, конечно.

Он продолжал.

– А что ты о нем знаешь? Его лишили свободы? Может, он сидел в тюрьме? А сколько раз?

– Об этом мне ничего не известно.

И Ивана пустилась в подробный пересказ общеизвестных сведений о жизни поэта.

Он был сюрреалистом, учеником Андре Бретона [34] , пока тот не покинул движение, и лучшим другом Рене Шара. Но было очевидно, что Иван ее не слушает. В сознании Ивана уже жил его собственный Поль Элюар, поэт, которого придумал он сам… Симона де Бовуар писала, что не стоит вообще встречаться со своими читателями. И, на мой взгляд, это утверждение истинно. Читатели воображают, что писатель красив, виртуозно жонглирует словами, полон юмора и брызжет остроумием. Но велик риск, что реальность их разочарует. Легкомыслие есть мать всех пороков.

Выйдя из тюрьмы, Иван почти год сидел без работы. В «Каравеллу» его брать отказались: рецидивистам здесь не место. Напрасно он обивал пороги местных отделений Организации по адаптации бывших заключенных, там ему ничего не смогли предложить. Он устроился было в передвижной цирк – цирк «Пипи Роза», что приехал из Венесуэлы, давая представления на всех островах Карибского моря. Однако несчастные животные, томившиеся в клетках, особенно пара львов, тощих, с грязной и облезлой шкурой, внушали ему тоску. И через пару недель он уволился. Затем на помощь пришел отец Мишалу – он предложил Ивану вместе с ним рыбачить на его лодке в океане. С того дня в четыре часа утра мужчины отправлялись в путь, пока густая, непроглядная ночная тьма еще лежала всей тяжестью на их плечах. Но в какой-то миг все небо озарялось. И тогда они принимались опускать и вынимать свои сети и закидывать удочки снова и снова. Но рыбалка была уже не та, что прежде. Они возвращались в лодке, груженной едва наполовину, и Ивану это скоро наскучило.