Чтение онлайн

– Я не француз, а немец.

И тотчас же Горацио Блек громогласно смеясь воскликнул:

– Я говорю не о тебе, моя цыпочка, и а о мусье Лафийете [6] .

Слово вызвало новый взрыв веселья, но этим словом была "моя цыпочка", адресованная фон Штаубену, а не насмешливая деформация фамилии Лафайета, тем более, что вирджинцы не знали французского, как и сам Блейк, следовательно, его оскорбление было неумышленным. Но Тюльпан уже не мог спокойно считать его непреднамеренным и не затрагивающим чести шефа. Как бы то ни было, генерал-майору только что нанесли оскорбление на виду у трети армии, что больше всего задевало Тюльпана, а если все дело свести к мятежу, то поведение Тюльпана объяснимо и законно: он ударил здоровяка кулаком в глотку.

Ярость вдохновляла. Шовинизм и паническое чувство, что не сведи он счеты с Горацио Блейком публично, будет покончено с авторитетом и его, и фон Штаубена, и Лафайета, а превыше всего престижем Франции, овладело Тюльпаном. Долго говорили в хижинах Вирджинии об этой битве под свинцовым небом Вэлли Форж февральским днем 1778 года, с тысячью зрителей тотчас же заключивших пари на этих Давида и Голиафа. Кто-то просил тишины, чтобы лучше слышать звук ударов. Во имя исторической правды нужно сказать, что для спорящих Тюльпан не был фаворитом. Его метр семьдесят один и шестьдесят шесть килограммов не выдерживали конкуренции с Горацио Блейком, имевшим метр девяносто пять и сто кило без жира. Голова Блейка оказалась тверже дуба и после первого прямого удара Тюльпан подумал: "Черт! Я разобью себе пальцы." Второй тур оказался ещё более болезненным, ибо он сам получил удар, по счастливой случайности не в голову, ибо оказался бы в нокауте, а под ложечку, поваливший его на землю. Лишь мысль о Франции не дала ему умереть. Слава Богу, он думал о Франции! Это поддержало его в море небытия, где он пробыл секунды три, помогло перевести дыхание, выблевать и устремило в нападение, словно с катапульты. Гром аплодисментов приветствовал его удар, подобный пушечному, - а ядром служила голова - нанесенный в монументальные челюсти Блека, заставивший того неосторожно согнуться, как бы в попытке раздавить комара, а вместо этого полететь вверх тормашками.

Армейский корреспондент одной из газет в Саванне писал:

– "Мы присутствовали при том, что наши "дорогие друзья" англичане называют сражением не на жизнь, а на смерть, когда "благородное искусство" перестает быть благородным и превращается в бойню. Мы не ведаем, практикуется ли оно с такой же легкостью на европейском континенте, но в Вэлли Форж пред нами предстала забавная смесь английского и французского (с ударами ногой) бокса. Удовлетворенный вой многочисленных зрителей не позволял слышать ни проклятий сражающихся, ни криков боли, издаваемых одновременно, судя по безжалостности наносимых ударов."

– Сын шлюхи!, - рычал Горацио Блек, всей своей толстокожею массой нанося удар в поясницу прежде, чем Тюльпан успел в прыжке, устремившись подобно болиду, ударить ему сапогом в зубы. Уклон Тюльпана был великолепен. Он был грациозен, подобно тореадору, позволившему броситься на себя быку и, в одну секунду уйдя с его пути, завершить путь быка, то-есть Горацио Блейка, головой в дверь барака, которая треснула и рухнула внутрь вместе с ним, колоссом, влетевшим на брюхе. В леденящем воздухе послышались радостные восклицания.

– Убей его!

– Давай, Коко!

– Не промахнись!

– Поднажми!

Но Блейк с окровавленной головой уже вернулся на ринг, и в какой-то миг все сочли, что наступила развязка после удара сходу, нанесенного Тюльпаном и остановившего противника. А теперь Блейк схватил Тюльпана, и зажав его руки вдоль тела, сдавил в смертельных объятьях. Ярость и унижение добавились к его естественной злобе, намерением Блейка было задушить Тюльпана. И действительно, находясь в невыгодной позиции, Тюльпан спрашивал себя, погибнет ли он от удушья или его сотрут в порошок. Такая перспектива была невыносима, и, не желая этого, он ударил в то самое место, на которое Горацио Блейк возлагал большие надежды, сказав при этом:

– Сожалею, папаша, но у меня нет выбора.

– Сын шлюхи!
– повторял Блейк, не обладавший богатым словарным запасом, падая и извиваясь на грязной земле, держась за свою драгоценность руками.
– Сын шлюхи! Какой-то...!

– Сын шлюхи!
– продолжил Тюльпан, - Ты это уже говорил!

Тут вмешался фон Штаубен. Но его предложение закончить схватку вызвало бурные протесты, а какой-то знаток заявил, что ни один не имеет перевеса и необходимо все продолжить. Тюльпан вытащил часы из жилетного кармана и с удовлетворением констатируя, что они не разбились о каменную грудную клетку Горацио Блейка, учтиво спросил:

– Трех минут вам хватит, мсье Блейк?
– Едва он произнес эти слова, как, расталкивая толпу локтями, ворвалась Присцилла Милтон, выкрикивая имя Фанфана, в её произношении "Фен - Фен", как и в произношении всех здешних.

– Фен-Фен, что произошло! Я услышала эти крики и спросила себя, что случилось? Ты дрался? Твои губы в крови и... ах, ты порвал рубашку!

– Что делать, нужно проучить это дерьмо - ответил Тюльпан, удрученный вмешательством, способным сделать из него посмешище в глазах этих тупиц, когда он уже получил власть над ними. Он хотел немедленно вернуть её в дом, когда фон Штаубен прокричал: "-Осторожно, Тюльпан!", и крик подхватил кле-кто из солдат. У него не хватило времени развернуться, ибо Блейк, подлый негодяй, схватил приклад ружья, валявшийся в хламе на земле, и ударил его по темени.

– "Это правда, что искры сыпются из глаз" - подумал Тюльпан, теряя сознание, Он слышал Присциллу, что-то кричащую, словно в ином мире. Потом, падая навзничь с закрытыми глазами, слышал громкие аплодисменты, приветствовавшие победителя и думал, что теперь он "загремел под фанфары" и не остается ничего иного, как под улюлюканье собрать багаж и заняться выращиванием капусты.

Открыв глаза, он увидел вначале лишь фон Штаубена, который с беспокойством спрашивал, не умер ли он. Затем Горацио Блейка рядом. Солдаты все ещё аплодировали, крича и смеясь. Двое из них с триумфом несли на своих плечах Присциллу Мильтон, тогда как другие танцевали фарандолу вокруг них. Присцилла высоко держала утюг, которым она гладила рубашки, и которым она двинула в зубы Горацио Блека, закончив таким образом сражение.

Мы не знаем, что представлял из себя Блейк в смысле совести но, теперь став посмешищем весго лагеря, и не полагаясь на себя, он предпочел потихоньку улизнуть. Как бы то ни было, он не мог больше скусывать картуши и продолжать воевать, не имея зубов.

Предательский удар не особенно дискредитировал Фанфана. Толпа считала, что если бы не был нанесен коварный удар, Тюльпан был бы победителем даже без помощи своей маленькой подруги. Поняв, что он превзошел, несмотря на разницу в росте и весе, громилу Блейка, осознав, что он - "шеф", как писал корреспондент газеты из Саванны: "-Толпа проводила его в жилище, высказывая свою симпатию и почтение".

На этом инцидент был исчерпан и, когда Лафайет вернулся в Вэлли Форж несколько дней спустя, он с радостью отметил, что вирджинцы маршируют, громоподобно печатая шаг. Заглаживая несправедливость своих суждений по отношению к Тюльпану, он присвоил ему звание лейтенанта. А три дня спустя Тюльпан принес от ирокезов, живо исполнивших его просьбу, серебрянную миниатюру в форме утюга для Присциллы.

Мы уже говорили, что генерал Лафайет, покинув Вэлли Форж несколько недель назад, отправился в достаточно таинственную экспедицию, о которой Тюльпан знал только, что она будет проходить то ли у канадской границы, то ли в самой Канаде, во всяком случае, в нескольких сотнях лье от Вэлли Фордж. Он конечно заметил, что она прошла неудачно, в чем Тюльпан не сомневался, судя по поведению шефа по возвращении. Видя его угрюмое лицо и слыша вздохи, когда тот считал, что его никто не видит и не слышит, Тюльпан сгорал от желания узнать побольше. Он прекрасно видел, что Лафайет охотно доверился бы ему, если бы не аристократическое происхождение, повесившее пудовую гирю на язык. Скорее он его отрежет, чем сделает первый шаг. Тюльпан всегда желал (конечно втайне от генерал-майора), чтобы тот не вел себя так. Но это канадское дело как кость застряло в горле его дорогого Жильбера (так имено звали Лафайета и так его называл Тюльпан, разговаривая сам с собой), поэтому Тюльпан не мог ничего поделать.

– Нет, что-то в этом есть - дерзко говорил он сам с собой.
– То, что тебе нужно. Надо попытаться.

Нет нужды повторять, что его злость проистекала от того, что он остался с Присциллой, что достаточно долгое отсутствие смогло бы её оттолкнуть, и, наоборот, присутствие усиливал о страсть, особенно с тех пор, как она нанесла этот спасительный удар утюгом. Теперь она считает дело сделанным, а его по гроб ей обязанным, что очень досаждало ему, всегда желавшему не иметь никаких обязательств перед кем бы то ни было, во всяком случае не перед ней. С её свадьбами, деревянными церквями, свидетелями и американскими малышами.